A- A A+

На главную

К странице книги: Пивоварова Ирина. О чём думает моя голова.





О ЧЁМ ДУМАЕТ МОЯ ГОЛОВА

Рассказы Люси Синицыной,

ученицы третьего класса


Рисунки Е. Попковой

Предисловие Л. Яхнина

РАССКАЗЫ




ПРО МОЮ ПОДРУГУ И НЕМНОЖКО ПРО МЕНЯ

Двор у нас был большой. В нашем дворе гуляло бог не обидел всяких детей — равно мальчишек равно девчонок. Но чище всех пишущий эти строки любила Люську. Она была моей подругой. Мы от ней жили на соседних квартирах, а во школе сидели следовать одной партой.

У моей подруги Люськи были прямые жёлтые волосы. А бельма у неё были!.. Вы, наверное, безвыгодный поверите, какие у неё были глаза. Водан бельма зелёный, как трава. А другой — ничуть жёлтый, не без; коричневыми пятнышками!

А у меня бельма были какие-то серые. Ну, попросту серые, равно всё. Совсем неинтересные глаза! И волосоньки у меня были дурацкие — кудрявые равно короткие. И огромные веснушки бери носу. И заключая всё у Люськи было лучше, нежели у меня. Вот только лишь ростом моя персона была выше.

Я бесконечно сим гордилась. Мне беда нравилось, когда-когда нас кайфовый дворе звали «Люська большая» равным образом «Люська маленькая».

И сразу Люська выросла. И из чего можно заключить непонятно, кто именно из нас большая, а кто именно маленькая.

А следом симпатия выросла ещё получи и распишись полголовы.

Ну, сие было сделано слишком! Я получай неё обиделась, равно я перестали шлендать совместно в дворе. В школе моя персона неграмотный смотрела во её сторону, а симпатия никак не смотрела во мою, да всё-таки жуть удивлялись да говорили: «Между Люськами чёрная усатый друг пробежала», равным образом приставали ко нам, с чего наша сестра поссорились.

После школы аз многогрешный сейчас малограмотный выходила вот двор. Мне в дальнейшем не для чего было делать.



Я слонялась сообразно дому равно невыгодный находила себя места. Чтобы неграмотный было беспричинно скучно, автор этих строк украдкой, по поводу занавески, смотрела, как Люська играет во лапту от Павликом, Петькой да братьями Кармановыми.

За обедом равным образом вслед за ужином аз многогрешный сейчас просила добавки. Давилась, а всё съедала… Каждый праздник ваш покорнейший слуга прижималась затылком ко стене равным образом отмечала сверху ней красным карандашом родной рост. Но странное дело! Выходило, аюшки? автор этих строк малограмотный лишь неграмотный расту, только даже, наоборот, уменьшилась примерно в неудовлетворительно миллиметра!

А после настало лето, равным образом моя персона поехала на глупый лагерь.

В лагере автор всё эпоха вспоминала Люську равно скучала сообразно ней.

И моя особа написала ей письмо.

Здравствуй, Люся!

Как твоя милость поживаешь? Я поживаю хорошо. У нас на лагере весть весело. У нас возле течёт речушка Воря. В ней влага голубая-голубая! А получи берегу лакомиться ракушки. Я нашла на тебя аспидски красивую ракушку. Она кругленькая равным образом вместе с полосками. Наверное, симпатия тебе пригодится. Люсь, если бы хочешь, нуте знакомиться снова. Пусть тебя в эту пору называют большой, а меня маленькой. Я всё в одинаковой мере согласна. Напиши мне, пожалуйста, ответ.

С пионерским приветом!

Люся Синицына

Я целую неделю ждала ответа. Я всё думала: а снег бери голову симпатия ми неграмотный напишет! Вдруг симпатия пуще вовек безвыгодный захочет со мной дружить!.. И нет-нет да и ото Люськи едва пришло письмо, мы беспричинно обрадовалась, что такое? у меня аж обрезки немножечко дрожали.

В письме было написано вона что:

Здравствуй, Люся!

Спасибо, моя персона поживаю хорошо. Вчера ми маменька купила замечательные чувяки со белым кантиком. Ещё у меня поглощать новоиспеченный больший мяч, напрямик закачаешься! Скорее приезжай, а в таком случае Павлик от Петькой такие дураки, из ними неинтересно! Ракушку твоя милость постойте отнюдь не потеряй.

С пионерским салютом!

Люся Косицына

В таковой воскресенье моя персона впредь до вечера таскала не без; на вывеску лазоревый Люськин конвертик. Я во всех отношениях рассказывала, какая у меня очищать во Москве замечательная товарищ Люська.

А нет-нет да и пишущий эти строки возвращалась из лагеря, Люська неразлучно из моими родителями встречала меня бери вокзале. Мы со ней бросились обниматься… И тогда оказалось, почто моя персона переросла Люську получай целую голову.



«СЕКРЕТИКИ»

Вы умеете свершать «секретики»?

Если малограмотный умеете, мы вам научу.

Возьмите чистое стёклышко равно выройте на земле ямку. Положите на ямку фантик, а держи фантик — всё, зачем у вы поглощать красивого.

Можно взять камень,

остаток тарелки,

бусину,

птичье пёрышко,

сявка (можно стеклянный, позволительно металлический).

Можно жёлудь либо шапочку ото жёлудя.

Можно многоцветовой лоскуток.

Можно цветок, листик, а дозволяется хоть без затей траву.

Можно настоящую конфету.

Можно бузину, сухого жука.

Можно даже если ластик, коли некто красивый.

Да, дозволено ещё пуговицу, коли возлюбленная блестящая.

Ну вот. Положили?

А в эту пору прикройте всё сие стёклышком да засыпьте землёй. А впоследствии неспешно пальцем расчищайте с владенья да как хотите во дырочку… Знаете, как тонко будет! Я сделала «секретик», запомнила полоса равным образом ушла.

Назавтра мои «секретика» далеко не стало. Кто-то его вырыл. Какой-то хулиган.

Я сделала «секретик» во другом месте. И снова его вырыли!

Тогда моя особа решила выследить, кто именно сим делом занимается… И вестимо но сим человеком оказался Павлик Иванов, кто такой но ещё?!

Тогда аз многогрешный который раз сделала «секретик» да положила во него записку:

«Павлик Иванов, твоя милость блаженный равно хулиган».

Через время воспоминания безвыгодный стало. Павлик малограмотный смотрел ми на глаза.

— Ну как, прочёл? — спросила моя особа у Павлика.

— Ничего автор этих строк невыгодный читал, — сказал Павлик. — Сама твоя милость дура.

СОЧИНЕНИЕ



Однажды нам велели намалевать во классе пьеса для тему «Я помогаю маме».

Я взяла ручку равно стала писать:

«Я вечно помогаю маме. Я подметаю настил равно мою посуду. Иногда пишущий эти строки стираю носовые платки».

Больше моя персона никак не знала, в чем дело? писать. Я посмотрела для Люську. Она в такой мере да строчила во тетрадке.

Тут мы вспомнила, зачем одиночный раз в год по обещанию постирала приманка чулки, равно написала:

«Ещё пишущий эти строки стираю подследники да носки».

Больше моя персона олигодон решительно неграмотный знала, что такое? писать. Но запрещено а терять силы такое короткое сочинение!

Тогда автор этих строк написала:

«Ещё ваш покорный слуга стираю майки, рубашки равно трусы».

Я посмотрела вокруг. Все писали равно писали. Интересно, об чём они пишут? Можно подумать, зачем они со утра по ночи помогают маме!

А вопрос всё отнюдь не кончался. И ми пришлось продолжать:

«Ещё аз многогрешный стираю платья, своё да мамино, салфетки равным образом покрывало».

А вопрос всё отнюдь не кончался да безграмотный кончался. И автор этих строк написала:

«А ещё аз многогрешный люблю мыть занавески да скатерти».

И после этого наконец-то зазвенел звонок!

…Мне поставили «пять». Учительница читала моё книга вслух. Она сказала, что-то моё труд ей понравилось в большинстве случаев всех. И что-нибудь возлюбленная прочтёт его возьми родительском собрании.

Я адски просила маму малограмотный шагать для родительское собрание. Я сказала, зачем у меня болит горло. Но матерь велела папе вручить ми горячего сперма от мёдом равным образом ушла во школу.

Наутро следовать завтраком состоялся ёбаный разговор.

Мама . А твоя милость знаешь, Сёма, оказывается, наша старшуха изумительно пишет сочинения!

Папа . Меня сие отнюдь не удивляет. Сочинять симпатия спокон века умела здорово.

Мама . Нет, на самом деле! Я невыгодный шучу! вера Евстигнеевна её хвалит. Её аспидски порадовало, почто наша станция любит мыть занавески да скатерти.

Папа . Что-о?!

Мама . Правда, Сёма, сие прекрасно? — Обращаясь ко мне: — Почему но твоя милость ми вперед сроду на этом невыгодный признавалась?

— А ваш покорнейший слуга стеснялась, — сказала я. — Я думала, твоя милость ми безграмотный разрешишь.

— Ну почто ты! — сказала мама. — Не стесняйся, пожалуйста! Сегодня но постирай наши занавески. Вот хорошо, сколько ми никак не придётся волочить их на прачечную!

Я вытаращила глаза. Занавески были огромные. Десять однова мы могла во них завернуться! Но ретироваться было поздно.

Я мылила занавески за кусочкам. Пока моя персона намыливала единовластно кусочек, новый абсолютно размыливался. Я просто-напросто измучилась от этими кусочками! Потом автор согласно кусочкам полоскала занавески на ванной. Когда ваш покорный слуга кончала жать единолично кусочек, на него снова-здорово заливалась содовая из соседних кусочков.

Потом моя особа залезла получай табуретку равно стала вздергивать занавески в верёвку.

Ну, сие было куда ему до всего! Пока автор этих строк натягивала получи и распишись верёвку единственный кус занавески, непохожий сваливался получи и распишись пол. И во конце концов все занавесь упала нате пол, а автор упала нате неё вместе с табуретки.

Я стала ничуть мокрая — как например выжимай!

Занавеску пришлось паки волочить на ванную. Зато настил для кухне заблестел как новенький.

Целый праздник из занавесок лилась вода.

Я поставила лещадь занавески постоянно кастрюли да сковородки, какие у нас были. Потом поставила получи секс чайник, три бутылки да постоянно чашки вместе с блюдцами. Но зажор всё одинаково заливала кухню.

Как ни странно, мамусенька осталась довольна.

— Ты чудесно выстирала занавески! — сказала мама, расхаживая в соответствии с кухне на галошах. — Я равно малограмотный знала, который твоя милость такая способная! Завтра твоя милость будешь ликвидировать скатерть…

СТРАННЫЙ МАЛЬЧИК

Павлик из Петькой издревле спорят. Прямо умора для них смотреть!

Вчера Павлик спрашивает у Петьки:

— Смотрел «Кавказскую пленницу»?

— Смотрел, — отвечает Петька, а самолично сделано насторожился.

— А правда, — говорит о ту пору Павлик, — Никулин самый избранный во мире киноактёр?

— Ничего подобного! — говорит Петька. — Не Никулин, а Моргунов!

— Ещё чего! — начал метать икру Павлик. — Твой Моргунов толстый, как бочка!

— Ну равно что?! — закричал Петька. — А зато твой Никулин тощий, как скелет!

— Это Никулин скелет?! — заорал Павлик. — Я тебе покажу сейчас, что за Никулин скелет!

И возлюбленный уж полез из кулаками получи и распишись Петьку, так тутовник сотворилось одно странное событие.

Из шестого подъезда выскочил какой-то вытянутый блондин мальчишка равным образом направился для нам. Подошёл, посмотрел держи нас да против всякого чаяния ни вместе с того ни вместе с этого говорит:

— Здравствуйте.

Мы, конечно, удивились. Подумаешь, внимательный нашёлся!

Павлик из Петькой хоть пререкаться перестали.

— Ходят тогда всякие, — сказал Павлик. — Пошли, Петь, на стукалочку сыгранём.

И они ушли. А оный мальчоночек говорит:

— Я сейчас у вы умереть и безвыгодный встать дворе буду жить. Вот во этом доме.

Подумаешь, пес из ним живёт, нам никак не жалко!

— Будешь на пряталки играть? — спрашиваю у него.

— Буду.

— А кто такой учить будет? Чур, невыгодный я!

И Люська сразу:

— Чур, безграмотный я!

И ты да я ему сразу:

— Тебе водить.

— Вот равно хорошо. Я люблю водить.

И сделано ставни руками закрывает.

Я кричу:

— Нет, что-то около неинтересно! Чего сие снег держи голову твоя милость вести будешь? Водить весь круг блаженный любит! Давай кризис миновал считаться.

И пишущий сии строки стали считаться:


Шла ехидна мимо сети,
А вслед нею малы дети,
Все кричали: «Куку-мак,
Выбирай, который-нибудь кулак!»

И сызнова ему выпало водить. Он говорит:

— Вот видите, всё непропорционально ми водить.

— Ну нет, — говорю. — Я беспричинно дуться отнюдь не буду. Только появился — равным образом за единый вздох ему водить!

— Ну, води ты.

А Люська сразу:

— Ничего подобного! Я сейчас сыздавна хотела водить!

И тутовник ты да я из ней стали получай огулом сахн спорить, кому водить. А симпатия есть расчет равно улыбается.

— Знаете что? Давайте ваша милость обе будете водить, а моя особа сам буду прятаться.

Так автор равно сделали.

Вернулись Павлик равным образом Петька.

— Чего сие вы? — удивились они.

— Водим.

— Сразу обе?! Да вам да в одиночку руководить отнюдь не заставишь. Что сие не без; вами?

— Да вот, — говорим, — сие всё оный новенький придумал.

Павлик не без; Петькой разозлились:

— Ах так! Это некто во чужом дворе домашние порядки устанавливает?! Сейчас пишущий сии строки ему покажем, идеже раки зимуют.

Искали его, искали, а новенький таково спрятался, в чем дело? да разыскать его ни одна душа никак не может.

— Вылезай, — кричим я из Люськой, — круглым счетом неинтересно! Мы тебя обнаружить безграмотный можем!

Он откуда-то выскочил. Павлик не без; Петькой — щипанцы во карманы — ко нему подходят.

— Эй, ты! Ты идеже прятался? Небось в домашних условиях сидел?

— Ничего подобного, — улыбается новенький. — На крыше. — И показывает рукой сверху крышу сарая. А рига высокий, метра двушничек через земли.

— А как но ты… слез?

— Я спрыгнул. Вон на песке печать остался.

— Ну, даже если врёшь, наша сестра тебе дадим жару!

Пошли посмотрели. Возвращаются. Павлик нечаянно хмурно новенького спрашивает:

— А твоя милость марки собираешь?

— Нет, — говорит новенький, — автор этих строк бабочек собираю, — равным образом улыбается.

И ми что-то равным образом за единый вздох захотелось бабочек собирать. И вместе с сарая вышколиться прыгать.

— Как тебя зовут? — спросила ваш покорнейший слуга у сего мальчика.

— Коля Лыков, — сказал он.

КРОВЕЛЬЩИК

Кровельщик чинил крышу. Он ходил соответственно самому краю равным образом синь порох малограмотный боялся. Мы из Люськой, задрав головы, глядели в кровельщика.

И тутовник дьявол нас увидел. Он помахал нам рукой, приложил руку ко рту равно крикнул:

— Э-эй! Чего рты раскры-ы-ли-и? Идите помога-а-ать!

Мы бросились ко подъезду. Мигом взлетели по мнению лестнице равным образом оказались держи чердаке. Чердачная дверка была открыта. За нею на ярких солнечных лучах плясала пыль. Мы прошли в соответствии с балкам равно вылезли возьми крышу.

Ух, как в этом месте было жарко! Железо блестело почти солнцем так, аюшки? резало глаза. Кровельщика держи месте отнюдь не было. Он, видно, ушёл возьми другую сторону крыши.

— Надо распатронить давно кровельщика, — сказала я. — Лезем?

— Лезем, — сказала Люська.

И да мы из тобой полезли наверх.

Мы держались ради большую трубу, равно падать было малограмотный страшно. Главное, малограмотный справляться назад, равным образом всё.

Но во кишка осталась позади. Дальше было всего лишь белое гладкое железо. Мы встали держи карачки равно поползли. Руками да коленками да мы не без; тобой цеплялись ради выступы железа.

Так пишущий сии строки проползли, наверно, аж три метра.

— Давай отдохнём, — сказала Люська да села по прямой нате горячее железо. — Посидим немножко, а потом…


Люська неграмотный договорила. Она большущими глазами смотрела по течению преддверие собой, да её уста продолжали потихоньку шевелиться. Кажется, возлюбленная сказала «мама» равным образом ещё что-то.



Я обернулась.

Там, внизу, стояли дома.

Какая-то приток блестела следовать домами. Что вслед река? Откуда симпатия взялась?.. Машины, не отличишь получи быстрых козявок, бежали объединение набережной. Из труб валил малообразованный дым. С балкона соседнего в домашних условиях неважный единица на майке вытряхивал розовую скатерть.

А должно во всех отношениях сим висело небо.

Небо было большое. Страшно большое. Огромное. И ми показалось, который ты да я со Люськой стали маленькие-маленькие! Совсем маленькие да жалкие для этой крыше, почти сим большим небом!

И ми стало быть страшно. Ноги у меня одеревенели, башка закружилась, равно моя персона поняла, в чем дело? ни после почто держи свете отнюдь не сдвинусь со сего места.

Рядом сидела абсолютно сорокаградусная Люська.

…А феб жарило всё сильнее. Железо лещадь нами раскалилось, как утюг. А кровельщика всё никак не было. Куда возлюбленный делся, настоящий ненавистный кровельщик?

Слева с меня валялся молоток. Я дотянулась поперед молотка, подняла его да из всех сил ударила до железу.

Крыша загудела, как колокол.

И тута автор сих строк увидели кровельщика.

Он бежал ко нам сверху, как примерно спрыгнул в крышу стоймя вместе с синего неба. Он был новобракосочетавшийся равно рыжий.

— А ну, вставайте! — крикнул он.

Он дернул нас резко после воротник да потащил вниз.

Ручищи у него были как лопаты — взрослые равным образом широкие. Ох да классно было из ним спускаться! Я даже если подпрыгнула двоечка раза объединение дороге. Ура! Мы в который раз были нате чердаке!

Но невыгодный успели автор сих строк не без; Люськой отправить дыхание, как таковой рыжебородый кровельщик вцепился во наши закорки да стал нас встряхивать как бешеный.

— С ума посходили! — орал он. — Моду завели — до крышам шляться! Распустились! Пороть вам некому!

Мы заревели.

— Не трясите нас, пожалуйста! — размазывая по мнению лицу слёзы, сказала Люська. — Мы держи вам на милицию пожалуемся!

— Чего вам дерётесь? — сказала я. — Сами нас звали, а в настоящий момент дерётесь!

Он перестал орать, выпустил наши плечища равным образом покрутил пальцем около лба.

— Вы что? Того? — сказал он. — Куда сие ваш покорнейший слуга вы звал?!

Глаза у него были жёлтые. От него обдавало табаком равным образом железом.

— А который нас благоприятствовать звал? — закричали я на единственный голос.

— Помогать? — переспросил он, как примерно никак не расслышал. — Что-о?! Помога-а-ать!

И глядишь дьявол захохотал.

На поголовно чердак.

У нас чуток барабанные перепонки малограмотный лопнули — круглым счетом дьявол хохотал! Он хлопал себя до коленкам. У него слёзы текли по мнению лицу. Он раскачивался, сгибался, некто лично падал через смеха… Ненормальный какой-то! Ну сколько некто тута смешного нашёл?! Не поймёшь сих взрослых — так ругаются, ведь смеются.

А некто всё хохотал равным образом хохотал. Мы, смотря для него, равно как стали неспешно хихикать. Он всё-таки был хороший. Уж бог возлюбленный сильно смеялся!

Насмеявшись, возлюбленный вынул утомленный шашечный попона равно протянул его нам.

— Ну да дурёхи! — сказал он. — И идеже лишь только такие водятся? Шутки следует понимать! Да какая ото вы помощь, тля ваша милость этакая? Вот подрастёте — приходите. С такими помощниками отнюдь не пропадёшь — рукоделие ясное! Ну, до самого встречи!

И возлюбленный помахал нам рукой равно пошёл обратно. А самовольно всю отвали смеялся. И дьявол ушёл.

А наш брат стояли да смотрели ему вслед. Не знаю, почто думала Люська, а аз многогрешный думала вона что:

«Ну ладно, чисто я подрастём. Пройдёт пяток полет иначе десять… И оный красно-желтый кровельщик давным-давно починит нашу крышу. И идеже да мы от тобой в таком разе его найдём? Ну где? Ведь крыш на Москве эдак много, круглым счетом много!..»

КАК МЕНЯ УЧИЛИ МУЗЫКЕ

Однажды мамонька пришла из гостей взволнованная. Она рассказала нам не без; папой, зачем дочка её подруги круглый вечерок играла сверху пианино. Замечательно играла! И польку играла, равно песни со словами равно минуя слов, равным образом ажно польский Огинского.

— А польский Огинского, — сказала мама, — сие моя милашка вещь! И в настоящий момент моя персона мечтаю, с целью наша Люська равным образом играла польский Огинского!

У меня похолодело внутри. Я капли малограмотный мечтала представлять польский Огинского!

Я насчёт многом мечтала.

Я мечтала в жизнь не на жизни никак не создавать уроков.

Я мечтала выучиться подхватывать всё-таки песни получи свете.

Я мечтала целыми скоро очищать мороженое.

Я мечтала отпустило всех живописать равно стоить художником.

Я мечтала существовать красивой.

Я мечтала, с целью у нас было пианино, как у Люськи. Но моя персона нисколько безвыгодный мечтала бери нём играть.

Ну, ещё получай гитаре тож получи балалайке — туда-сюда, однако лишь только малограмотный получай пианино.

Но автор знала, ась? маму малограмотный переспоришь.

Мама привела ко нам какую-то старушку. Это оказалась англичанка музыки. Она велела ми что-нибудь спеть. Я спела «Ах вы, сени, мои сени». Старушка сказала, что-то у меня незаурядный слух.

Так начались мои мучения.

Только аз многогрешный выйду закачаешься двор, всего только наша сестра начнём ходить во лапту не так — не то во «штандр», как меня зовут: «Люся! Домой!» И автор этих строк не без; нотной папкой тащусь для Марии Карловне.

отвергающая Карловна учила меня резаться «Как получай тонкий ледок выстрел беленький снежок».

Дома ваш покорнейший слуга занималась у соседки. Соседка была добрая. У неё был рояль.

Когда автор главный крата села вслед за рояль «Как получай тончайший ледок…», шаберка села нате стуло равным образом целешенький период слушала, как аз многогрешный разучиваю. Она сказала, который весть любит музыку.

В нижеуказанный раз в год по обещанию возлюбленная сделано далеко не сидела возле сверху стуле, а ведь входила на комнату, в таком случае выходила. Ну, а потом, от случая к случаю моя особа приходила, симпатия разом брала сумку равным образом уходила получи толкучка либо на магазин.

А далее ми купили пианино.

Однажды для нам пришли гости. Мы пили чай. И против всякого чаяния родимая сказала:

— А в ту же минуту нам Люсенька что-нибудь сыграет сверху пианино.

Я поперхнулась чаем.

— Я ещё безграмотный научилась, — сказала я.

— Не хитри, Люська, — сказала мама. — Ты сейчас аж три месяца учишься.

И весь месяцы стали просить — сыграй так точно сыграй.

Что было делать?

Я вылезла по причине стола да села вслед пианино. Я развернула ноты равно стала за нотам представлять «Как получи высокий ледок выстрел беленький снежок».

Я эту материал играла ужас долго. Я всё миг забывала, идеже находятся ноты фа равным образом ре, равным образом на каждом шагу их искала, равным образом тыкала пальцем умереть и неграмотный встать всё-таки прочие ноты.

Когда ваш покорный слуга кончила играть, дядища Миша сказал:

— Молодец! Прямо Бетховен! — да захлопал во ладоши.

Я обрадовалась равно говорю:

— А ваш покорнейший слуга ещё умею выступать «На дороге жук, жук».

— Ну ладно, шагом марш вдрызг чай, — ахнуть далеко не успеешь сказала мама. Она была весь красная равным образом сердитая.

А папа, наоборот, развеселился.

— Вот видишь? — сказал симпатия маме. — Я а тебе говорил! А ты — польский Огинского…

Больше меня ко Марии Карловне безграмотный водили.

СЕЛИВЕРСТОВ НЕ ПАРЕНЬ, А ЗОЛОТО!

Селиверстова во классе никак не любили. Он был противный.

У него ушки красные были равным образом торчали во неодинаковые стороны. Он худой был. И злой. Такой злой, ужас!

Однажды возлюбленный меня только-только безграмотный убил!

Я во оный дата была дежурной санитаркой до классу. Подошла ко Селиверстову да говорю:

— Селиверстов, у тебя ухо грязные! Ставлю тебе двойку ради чистоту.

Ну что-нибудь ваш покорный слуга такого сказала?! Так ваша милость бы возьми него посмотрели!

Он вполне побелел ото злости. Кулаки сжал, зубами заскрипел… И нарочно, из всей силы, как наступит ми получай ногу!

У меня ножка неуд дня болела. Я ажно хромала.

С Селиверстовым да поперед сего шишка на ровном месте далеко не дружил, а стрела-змея в дальнейшем сего случая не без; ним не выделяя частностей огульно ранг перестал разговаривать. И если на то пошло возлюбленный знаете аюшки? сделал? Когда в дворе мальчишки стали представлять на футбол, взял да проткнул футбольный гол перочинным ножом.

Вот который-нибудь был сей Селиверстов!

С ним хоть из-за одной партой последняя ганшпуг в колеснице далеко не хотел сидеть! Бураков сидел, а далее взял равно отсел.

А радость Коростылёва неграмотный захотела со ним во пару становиться, от случая к случаю я на вертеп пошли. И дьявол её что-то около толкнул, в чем дело? возлюбленная из первых рук на лужу упала!

В общем, вы сейчас ясно, какой-нибудь сие был человек. И вы, конечно, малограмотный удивитесь, что, эпизодически спирт заболел, миздрюшка равно никак не вспомнил насчёт нём.

Через неделю Вераня Евстигнеевна спрашивает:

— Ребята, кто именно из вам был у Селиверстова?

Все молчат.

— Как, ужели следовать всю неделю ноль без палочки далеко не навестил больного товарища?! Вы меня удивляете, ребята! Я вы прошу нонче а сделать визит Юру!

После уроков автор сих строк стали протягивать жребий, кому идти. И, конечно, выпало мне!


Дверь ми открыла юница от утюгом.

— Ты для кому, девочка?

— К Селиверстову.

— А-а, для Юрочке? Вот хорошо! — обрадовалась женщина. — А так спирт всё единовластно верно один.

Селиверстов лежал держи диване. Он был укрыт вязаным платком. Над ним ко дивану была приколота столешник от вышитыми розами. Когда ваш покорнейший слуга вошла, симпатия закрыл иллюминаторы равным образом повернулся в противоположный бок, для стене.

— Юрочка, — сказала женщина, — для тебе пришли.

Селиверстов молчал.

Тогда дева получи и распишись цыпочках подошла для Селиверстову равно заглянула ему во лицо.

— Он спит, — сказала возлюбленная шёпотом. — Он вовсе ещё слабый!

И возлюбленная наклонилась равным образом ни из того ни из этого поцеловала сего своего Селиверстова.

А впоследствии возлюбленная взяла стопку белья, включила гладильщик да стала гладить.

— Подожди немножко, — сказала возлюбленная мне. — Он проворно проснётся. Вот обрадуется! А ведь всё единолично безусловно один. Что но это, думаю, ни одна душа из школы неграмотный зайдёт?

Селиверстов зашевелился перед платком.

«Ага! — подумала я. — Сейчас автор всё скажу! Всё!»

Сердце у меня забилось через волнения. Я ажно встала со стула.

— А знаете, вследствие этого ко нему ни один человек малограмотный приходит?

Селиверстов замер.

Мама Селиверстова перестала гладить.

— Почему?

Она глядела по прямой для меня. Глаза у неё были красные, воспалённые. И морщин баста несть получай лице. Наверное, возлюбленная была сделано немолодая женщина… И возлюбленная смотрела получай меня так… И ми предисловий из чего можно заключить её жалко. И ваш покорный слуга забормотала неудобоваримо что:

— Да вас безграмотный волнуйтесь!.. Вы далеко не подумайте, что такое? вашего Юру шишка на ровном месте безграмотный любит! Наоборот, его бог аж любят! Его весь таково уважают!..

Меня пена прошиб. Лицо у меня горело. Но ваш покорнейший слуга еще невыгодный могла остановиться.

— Просто нам столько уроков задают — отнюдь и звания нет времени! А ваш Юра ни рядом чём! Он пусть даже куда хороший! С ним однако хотят дружить! Он такого типа добрый! Он попросту замечательный!

Мама Селиверстова королем улыбнулась равно в который раз взялась из-за утюг.

— Да, твоя милость права, девочка, — сказала она. — Юрка у меня неграмотный парень, а золото!

Она была куда довольна. Она гладила равным образом улыбалась.

— Я вне Юры как вне рук, — говорила она. — Пол возлюбленный ми далеко не даёт мыть, лично моет. И во гостиный двор ходит. И из-за сестрёнками во малолетний огород и лес бегает. Хороший он! Правда хороший!

И возлюбленная обернулась равно вместе с нежностью посмотрела нате своего Селиверстова, у которого хлопалки приближенно равно пылали.

А затем возлюбленная заторопилась на неебущийся огород и лес из-за детьми равным образом ушла. И автор из Селиверстовым остались одни.

Я перевела дух. Без неё ми было в одно красота время спокойнее.

— Ну смотри что, хватает придуриваться! — сказала я. — Садись ко столу. Я тебе уроки разъяснять стану.

— Проваливай, откудова пришла, — донеслось из-под платка.

Ничего другого автор да отнюдь не ждала.

Я раскрыла курс равным образом затараторила урок.

Я намеренно тараторила из всех сил, дабы скорее кончить.

— Всё. Объяснила! Вопросы есть?

Селиверстов молчал.

Я щёлкнула замком портфеля да направилась ко дверям. Селиверстов молчал. Даже исполать отнюдь не сказал. Я поуже взялась вслед за ручку двери, же тогда возлюбленный опять двадцать пять предисловий завозился лещадь своим платком.

— Эй, ты… Синицына…

— Чего тебе?

— Ты… это…

— Да а тебе, говорите скорее!

— …Семечек хочешь? — одновременно выпалил Селиверстов.

— Чего? Каких семечек?!

— Каких-каких… Жареных!

И отнюдь не успела автор этих строк равно трепотня сказать, как симпатия выскочил из-под платка да разувшись побежал ко шкафу.

Он вынул из шкафа пузенистый ситцевый мешочек равно стал распутывать верёвку. Он торопился. Руки у него дрожали.

— Бери, — сказал он.

На меня некто малограмотный глядел. Уши у него горели малиновым огнём.

Семечки во мешке были крупные, одно ко одному. В жизни моя персона таких семечек безвыгодный видала!

— Чего стоишь? Давай бери! У нас много. Нам из деревни прислали.

И симпатия наклонил пира равно как сыпанёт ми на имущество лично из мешка! Семечки дождём посыпались мимо.

Селиверстов охнул, кинулся в паркет да стал их собирать.

— Мать придёт, спорить будет, — бормотал он. — Она ми выходить безграмотный велела…

Мы ползали сообразно полу равным образом собирали семечки. Мы в такой мере торопились, почто банан раза стукнулись головами. И как однажды когда-никогда да мы не без; тобой подняли последнее семечко, во замке звякнул ключ…

Всю в сторону на флэт автор этих строк щупала шишку нате голове, грызла пустое да смеялась:

«Ну да человек странный данный Селиверстов! И безграмотный этакий олигодон возлюбленный равным образом тощий! А уши — хлопалки у всех торчат. Подумаешь, уши!»

Целую неделю ходила аз многогрешный для Селиверстову.

Мы писали упражнения, решали задачи. Иногда автор бегала во секс-шоп вслед за хлебом, часом на инфантильный сад.

— Хорошая у тебя подружка, Юра! Что а твоя милость ми заранее об ней синь порох малограмотный рассказывал? Мог бы издревле нас познакомить!


Селиверстов выздоровел.

Теперь симпатия стал пожаловать ко ми уделывать уроки. Я познакомила его из мамой. Маме Селиверстов понравился.

И чисто что такое? моя особа вас скажу: безвыгодный таковой стрела-змея возлюбленный во самом деле плохой, Селиверстов!

Во-первых, симпатия днесь учится хорошо, равным образом Вераха Евстигнеевна его хвалит.

Во-вторых, некто более ни со кем неграмотный дерётся.

В-третьих, возлюбленный научил наших мальчишек выделывать змеюка со хвостом.

А в-четвёртых, дьявол вечно ждёт меня на раздевалке, безвыгодный так сколько Люська!

И моя особа по всем статьям этак говорю:

— Вот видите, вам думали, Селиверстов плохой. А Селиверстов хороший! Селиверстов безвыгодный парень, а золото!

ПЛОХИЕ СНЫ

Сегодня автор этих строк растянуто далеко не могла заснуть. А когда-когда пишущий эти строки едва заснула, ми приснилась выезженная из синими глазами. Её звали радость Коростылёва.

радость ходила в области моей комнате равно махала хвостом. Потом радость оглушительно заржала, равным образом мы поняла, который сие значило:

«Почему твоя милость впредь до этих пор неграмотный вернула ми полсотенная копеек?»

И против всякого чаяния симпатия превратилась во Павлика Иванова да как заорёт:

«Бессовестная! Бессовестная! Вчера всю контрольную у меня списала! Сознайся вот всём, сознайся!»

Я подумала, который в ту же минуту провалюсь через стыда перед землю. И после этого а провалилась.

Я проснулась на холодном поту.

Да, всё правда. И монета автор этих строк Симе далеко не отдала, равно контрольную у Иванова списала. И ми неизвестно почему поставили «пять», а ему «три».

Ну, контрольная — ладно, аюшки? полоз в эту пору поделаешь? Списала равно списала. Но чисто полтинник копеек!..

Я вытряхнула из копилки полсотенная копеек равным образом пошла во школу.

По дороге продавали взрослые бордовые гранаты.

— Почём гранаты? — испуганно спросила я.

— Сколько будете брать? — непременно спросила тётенька.

— Один, — сказала я, равным образом у меня в рту пересохло.

— Пятьдесят копеек.

…Когда пишущий сии строки со Люськой ели гранат, пишущий эти строки пожаловалась ей получи плохие сны.

— А твоя милость спи от открытой форточкой, — сказала Люська.

КАК КОЛЯ ЛЫКОВ СТАЛ ЗВЕНЬЕВЫМ

Нам нужно было подобрать звеньевого. А кого не грех найти во звеньевые? Ну конечно, самого лучшего человека во звене! А кто именно у нас самый лучший? Ну конечно, Коля Лыков!

Коля у нас отличник. Коля добрый, спирт последним поделится. Коля самое лучшее всех занимается физкультурой. Он полный решимости да смелый. И спирт серьёзный.

— Кто вслед за то, так чтобы Коля Лыков стал звеньевым?

Все подняли руки.

— Встань, Коля, — сказала я. — Мы тебя поздравляем! Теперь твоя милость будешь нашим звеньевым.

Коля встал.

— Я далеко не могу взяться звеньевым, — сказал Коля.

— Как это? Почему неграмотный можешь? — удивились все.

Коля молчал равно смотрел во парту. В классе наступила тишина. Всё наше схема смотрело получи Колю.

— Коль, твоя милость невыгодный стесняйся, — сказала Люська. — Ты полегче а за совесть скажи. Ну, может, твоя милость больной, да тебе трудно…

— Я далеко не больной, — сказал Коля. — Я бабушку свою в канун обидел… Она меня бери рол безвыгодный пускала. И автор сверху неё разозлился… Я не вдаваясь в подробности злой. Я эдакий злой — не мудрствуя лукаво ужас! Я ей сказал, аюшки? напрасно симпатия для нам из Саратова переехала. Пусть паче противоположно уезжает!

— А она? — спросила радость Коростылёва.

— А симпатия сказала, что-нибудь завтрашний день но уедет. А моя персона её знаю — единожды возлюбленная сказала, значит, сделает.

— Чего но твоя милость ждёшь? — закричала я. — Беги скорей к родным пенатам равно проси у бабушки прощения, сей поры невыгодный поздно!

Коля минорно покачал головой.

— Нет, симпатия меня вовек неграмотный простит, — сказал Коля. — Она самочки ми этак сказала.

Что нам оставалось делать? Мы закончили наше сходка равно во всех отношениях звеном отправились на дом ко Коле Лыкову вымаливать у его бабушки прощения.

Мы поднялись согласно лестнице да позвонили во дверь. За дверью было тихо.

— Уехала, — сказал Коля. — Теперь автор в свою очередь уеду.

Он шмыгнул носом, вынул из кармана источник да вошёл во пустую квартиру.

Дело было плохо. Мы знали Колю. Коля был такого типа же, как его бабушка, — однова сказал, значит, сделает.

Мы бросились умереть и безвыгодный встать двор. Мы решили вот почто бы ведь ни выходит послать вдогонку Колину бабушку. Симу Коростылёву пишущий сии строки оставили окарауливать рядом Колиных дверей.

Во дворе для табуретках сидели двум старушки.

— Скажите, пожалуйста, ваша сестра бабушку Лыкову знаете? — кинулись наш брат для ним.

— А как же, знаем, — сказали старушки.

— А ваш брат безграмотный знаете, в который возлюбленная гавань для поездов поехала?

— На вокзал?! Да сколько вы, милые! Вон симпатия идёт!

Мы обернулись. Во дворишко входила Колина бабушка. В руках у неё была сетка не без; батоном.

Мы бросились ко ней, окружили её да стали вперебивку кричать:

— Бабушка, простите Колю. Простите, пожалуйста, Колю!

— Что случилось? — с испугом закричала Колина бабушка. — В чём дело? Что вас надо? Какого ещё Колю?

— Ну, Колю, вашего внука, — стали вразумлять мы. — Он однако вам обидел — вишь да простите его!

Колина старушонка сразу бесконечно рассердилась.

— Ах, во оно что! — зло сказала она. — Вот вас ась? надо? Это возлюбленный вы подослал? Так-так. Всё понятно.

— Бабушка, симпатия безграмотный подсылал! — закричали мы. — Вы ажно отнюдь не представляете, как симпатия переживает! Он инда из на хазе собрался уехать!

— Как сие уехать! Куда уехать? — испугалась Колина бабушка. — Ещё почему выдумал! — Она подняла голову равно закричала на интервал тоненьким голосом: — Коля! Коля!

Коля на окне далеко не появлялся. Колина повитуха охнула равно схватилась вслед сердце:

— Боже мой! Уехал!

Неужели радость его просмотрела? Что а днесь будет?

Я махнула рукой, равно да мы не без; тобой из всех сил заорали:

— Ко-ля! Ко-ля!

И после этого Коля появился во окне. В руках у него был рюкзак… Коля увидел нас равно выронил рюкзак. Он никак не стал его поднимать. Он прижал образина для стеклу равно стал получи нас смотреть. Ну да поверхность у него был!

Волосы торчат во неодинаковые стороны. Глаза красные, распухшие. Нос в свой черед пурпуровый равно толстый, как картошка. А через ушица предварительно шорба улыбка. Очень абсурдный вид!

Бабушка его даже если засмеялась. Она перестала соблюдать после ретивое да смеялась, смеялась… И вытирала платком слёзы.

И Коля во окне смеялся.

И наш брат равным образом смеялись.

И старушки нате табуретках смеялись.

И какой-то старик посмотрел держи нас, позднее сверху Колю равным образом равно как стал смеяться.

Так автор стояли да смеялись долго-долго. Наверное, целенький час.

А нате последующий праздник Коля Лыков стал нашим звеньевым.

О ЧЁМ ДУМАЕТ МОЯ ГОЛОВА

Если вас думаете, что-то моя персона учусь хорошо, ваша милость ошибаетесь. Я учусь неважно. Почему-то весь считают, почто пишущий эти строки способная, однако ленивая. Я невыгодный знаю, способная моя персона alias неграмотный способная. Но исключительно моя особа правильно знаю, зачем ваш покорнейший слуга безвыгодный ленивая. Я по мнению три часа сижу надо задачами.

Вот, например, не долго думая моя особа сижу да из всех сил хочу хлопнуть задачу. А возлюбленная безвыгодный решается. Я говорю маме:

— Мам, а у меня задачка отнюдь не получается.

— Не ленись, — говорит мама. — Подумай хорошенько, да всё получится. Только хорошохонько подумай!

Она уходит согласно делам. А моя особа беру голову обеими руками равным образом говорю ей:

— Думай, голова. Думай хорошенько… «Из пункта А на место Б вышли двушничек пешехода…» Голова, твоя милость вследствие чего неграмотный думаешь? Ну, голова, ну, думай, пожалуйста! Ну сколько тебе стоит!

За окном плывёт облачко. Оно лёгонькое, как пух. Вот оно остановилось. Нет, плывёт дальше.

Голова, что касается чём твоя милость думаешь?! Как тебе безграмотный стыдно!!! «Из пункта А во слабое место Б вышли неудовлетворительно пешехода…» Люська, наверное, равным образом вышла. Она уж гуляет. Если бы возлюбленная подошла ко ми первая, мы бы её, конечно, простила. Но аль возлюбленная подойдёт, такая вредина?!

«…Из пункта А на параграф Б…» Нет, возлюбленная невыгодный подойдёт. Наоборот, нет-нет да и автор выйду изумительный двор, симпатия возьмёт подо руку Лену равно хорэ со ней шептаться. Потом симпатия скажет: «Лен, вперед ко мне, у меня кое-что есть». Они уйдут, а затем сядут для подоконник да будут гоготать равным образом съедать семечки.

«…Из пункта А во редюит Б вышли неуд пешехода…» А моя персона что такое? сделаю?.. А пишущий эти строки в этом случае позову Колю, Петьку да Павлика представлять во лапту. А симпатия почто сделает? Ага, возлюбленная поставит пластинку «Три толстяка». Да приблизительно громко, почто Коля, Петька равным образом Павлик услышат равно побегут выканючивать её, воеже симпатия дала им послушать. Сто раз в год по обещанию слушали, всё им мало! И в этом случае Люська закроет окно, да они затем по сию пору будут быть настороже пластинку.

«…Из пункта А на пункт… во пункт…» А пишущий эти строки если на то пошло возьму да запульну чем-нибудь стойком во её окно. Стекло — дзинь! — равным образом разлетится. Пусть знает.

Так. Я сделано устала думать. Думай отнюдь не думай — дилемма отнюдь не получается. Просто жуть какая задачка трудная! Вот погуляю маленько равно опять-таки стану думать.

Я закрыла задачник равным образом выглянула на окно. Во дворе гуляла одна Люська. Она прыгала во классики. Я вышла кайфовый дворишко равно села бери лавочку. Люська нате меня даже если отнюдь не посмотрела.

— Серёжка! Витька! — закричала за единый вздох Люська. — Идёмте на лапту играть!

Братья Кармановы выглянули на окно.

— У нас горло, — сипло сказали пара брата. — Нас далеко не пустят.

— Лена! — закричала Люська. — Лен! Выходи!

Вместо Лены выглянула её старушонка равным образом погрозила Люське пальцем.

— Павлик! — закричала Люська.

В окне шишка на ровном месте невыгодный появился.

— Пе-еть-ка-а! — надсаживалась Люська.

— Девочка, ну-кася что-то твоя милость орёшь?! — высунулась из форточки чья-то голова. — Больному человеку поотдохнуть далеко не дают! Покоя через вы нет! — И глава всунулась наоборот во форточку.

Люська потихоньку посмотрела получи меня равно покраснела как рак. Она подёргала себя ради косичку. Потом сняла вместе с рукава нитку. Потом посмотрела получи и распишись балка равным образом сказала:

— Люсь, нуте на классики.

— Давай, — сказала я.

Мы попрыгали во классики, равным образом ваш покорнейший слуга пошла до дому делать выбор свою задачу.

Только аз многогрешный села следовать стол, пришла мама:

— Ну, как задачка?

— Не получается.

— Но тем неграмотный менее твоя милость сделано двушник часа надо ней сидишь! Это прямо-таки трагичность в чем дело? такое! Задают детьми какие-то головоломки!.. Ну дай показывай свою задачу! Может, у меня получится? Я всё-таки научно-исследовательский институт кончала. Так. «Из пункта А во условие Б вышли двоечка пешехода…» Постой, постой, нечто буква альтернатива ми знакома! Послушай, безусловно так-таки ваша милость её на истекший раз в год по обещанию вкупе со папой решили! Я нормально помню!

— Как? — удивилась я. — Неужели? Ой, правда, во всяком случае сие сороковуха пятая задача, а нам сороковник шестую задали.

Тут мамусенька чертовски рассердилась.

— Это возмутительно! — сказала мама. — Это неслыханно! Это безобразие! Где твоя голова?! О чём возлюбленная всего думает?!

«СМЕЯЛИСЬ МЫ — ХИ-ХИ»

Я протяжно ждала сего утра.

Миленькое утро, скорей приходи! Пожалуйста, что такое? тебе стоит, приходи побыстрее! Пусть скорей кончится сей день-деньской да каста ночь! Завтра моя особа встану рано-рано, позавтракаю быстро-быстро, а позднее позвоню Коле, равным образом наш брат пойдём получи и распишись каток. Мы эдак договорились.

Ночью ми невыгодный спалось. Я лежала во постели да представляла, как да мы из тобой не без; Колей, взявшись из-за руки, шухер сообразно катку, как играет музыка, равным образом бог по-над нами синее-синее, да блестит лёд, равно падают редкие пушистые снежинки…

Господи, начинай скорей бы прошла буква ночь!

В окнах было темно. Я закрыла глаза, равным образом глядишь звучный перезвон будильника впился во что другой моих уха, на глаза, вот всё моё тело, как так сказать тысяча звонких пронзительных шил в так же время воткнулись во меня. Я подпрыгнула получи постели равным образом протёрла глаза…

Было утро. Светило ослепительное солнце. Небо было синее, как крата насчёт таком автор мечтала вчера!

Редкие снежинки, кружась, влетали на комнату. Ветер на полутонах колыхал занавески, а во небе, умереть и малограмотный встать всю его ширь, плыла тоненькая беляшка полоса.

Она всё удлинялась, удлинялась… Конец её расплывался да становился похож получи и распишись длинное перистое облако. Всё около было синее да тихое. Мне требуется было торопиться: стелить постель, завтракать, разбалтывать Коле, только автор этих строк отнюдь не могла умом чикануться вместе с места. Это синее утро заколдовало меня.

Я стояла босыми ногами получи полу, глядела бери тонкую самолётную полоску да шептала:

— Какое синее небо… Синее, синее небо… Какое синее небо… И падает белешенький снег…

Я шептала так, шептала, равным образом предисловий у меня получилось, как личиной автор этих строк шепчу стихи:


Какое высота поднебесная синее,
И падает снежок…

Что это? Ужасно вернее всего получай початок стихотворения! Неужели автор этих строк умею писать стихи?


Какое арша синее,
И падает снежок,
Пошли я вместе с Колей Лыковым
Сегодня держи каток.

Ура! Я сочиняю стихи! Настоящие! Первый единовременно на жизни!

Я схватила тапки, шиворот-навыворот напялила халат, бросилась ко столу равным образом принялась бегом гнать строчку нате бумаге:


Какое бог синее,
И падает снежок,
Пошли ты да я не без; Колей Лыковым
Сегодня для каток.

И симфоджаз гремела,
И мчались наш брат вдвоём,
И ради пакши держались…
И было хорошо!

Дзы-ынь! — снег в голову зазвонил во прихожей телефон. Я помчалась во коридор. Наверняка звонил Коля.

— Аллё!

— Это Зина? — раздался возмущенный самцовый бас.

— Какая Зина? — растерялась я.

— Зина, говорю! Кто у телефона?

— Л-люся…

— Люся, предоставьте ми Зину!

— Таких здесь нет…

— То кушать как нет? Это ДВА ТРИ ОДИН ДВА ДВА НОЛЬ ВОСЕМЬ?

— Н-нет…

— Что а вас ми голову морочите, барышня?!

В трубке загудели сердитые гудки.

Я вернулась во комнату. Настроение у меня было крохотку испорчено, однако ваш покорнейший слуга взяла на грабки карандаш, равно всё заново выходит хорошо!

Я принялась вырабатывать дальше.


И лёд сверкал подина нами,
Смеялись мы — хи-хи…

Дзын-нь! — вновь зазвонил телефон.

Я подпрыгнула как ужаленная. Скажу Коле, зачем отнюдь не могу не долго думая удаться получай каток, занята архи важным делом. Пусть подождёт.

— Аллё, Коля, сие ты?

— Я! — обрадовался мужицкий бас. — Наконец-то дозвонился! Зина, дай ми Сидора Иваныча!

— Я безграмотный Зина, равно шелковица никаких Сидоров Иванычей нет.

— Тьфу, чёрт! — раздражённо сказал бас. — Опять на малолетний парк попал!

— Люсенька, который сие звонит? — послышался из комнаты ленивый мамин голос.

— Это никак не нас. Сидора Иваныча какого-то…

— Даже во воскресенье никак не дадут соснуть спокойно!

— А твоя милость спи ещё, отнюдь не вставай. Я хозяйка позавтракаю.

— Ладно, дочка, — сказала мама.

Я обрадовалась. Хотелось состоять не откладывая одной, отнюдь одной, ради ни одна собака ми неграмотный мешал изобретать стихи!

Мама спит, папочка во командировке. Поставлю лицо равным образом буду писать дальше.

Сиплая вода от шумом полилась из крана, ваш покорный слуга держала по-под ней малиновый чайник…


И лёд сверкал подина нами,
Смеялись мы — хи-хи,
И автор по части льду бежали,
Проворны да легки.

Ура! Замечательно! «Смеялись мы — хи-хи»! Так равным образом назову сие стихотворение!

Я грохнула нос в горячую плиту. Он зашипел, благодаря чего в чем дело? был сполна мокрый.


Какое поднебесье синее!
И падает снежок!!
Пошли наш брат от Колей Лыковым!!!

— С тобой заснёшь, — застёгивая во дверях стёганый халатик, сказала мама. — Что сие твоя милость раскричалась в всю квартиру?

Дзы-ынь! — опять-таки затрещал телефон.

Я схватила трубку.

— Нету тута никаких Сидоров Иванычей!!! Тут Семенка Петрович живёт, Лидуся Сергеевна равно Людаха Семёновна!

— Ты что орёшь, не без; ума, сколько ли, сошла? — услышала аз многогрешный удивлённый Люськин голос. — Сегодня тихая хорошая, пойдёшь бери каток?

— Ни после в чем дело? держи свете! Я ОЧЕНЬ ЗАНЯТА! ДЕЛАЮ ЖУТКО ВАЖНОЕ ДЕЛО!

— Какое? — приёмом спросила Люська.

— Пока отметить безвыгодный могу. Секрет.

— Ну да ладно, — сказала Люська. — И неграмотный воображай, пожалуйста! Без тебя пойду!

Пусть идёт!!

Пусть целое идут!!!

Пусть катаются держи коньках, а ми когда-то возьми такие не овчинка выделки стоит извинения сезон тратить! Они с годами нате катке покатаются, да утро пройдёт, как личиной его равно невыгодный было. А автор этих строк стишки сочиню, равным образом всё останется. Навсегда. Синее утро! Белый снег! Музыка держи катке!


И бит гремела,
И мчались да мы от тобой вдвоём,
И из-за грабли держались,
И было хорошо!

— Слушай, в чем дело? сие твоя милость разрумянилась? — сказала мама. — У тебя отнюдь не температура, случайно?

— Нет, мамочка, как можно! Я сочиняю стихи!



— Стихи?! — удивилась мама. — Что но твоя милость насочиняла? А ну-ка, прочти!

— Вот, слушай.


Я встала в центре кухни да не без; выражением прочла маме домашние собственные замечательные, всецело настоящие стихи:


Какое поднебесье синее,
И падает снежок,
Пошли автор сих строк от Колей Лыковым
Сегодня возьми каток.

И рок гремела,
И мчались автор вдвоём,
И следовать шуршалки держались,
И было хорошо!

И лёд сверкал почти нами,
Смеялись мы — хи-хи,
И автор согласно льду бежали,
Проворны равно легки!

— Потрясающе! — воскликнула мама. — Неужели хозяйка сочинила?

— Сама! Честное слово! Вот никак не веришь?..

— Да верю, верю… Гениальное сочинение, торчмя Пушкин!.. Слушай-ка, а посередь прочим, я, кажется, лишь что такое? видела Колю во окно. Могли они не без; Люсей Косицыной переться сверху каток, у них почитай ноги от собою были?

Какао встало у меня на горле. Я поперхнулась равным образом закашлялась.

— Что от тобой? — удивилась мама. — Давай пишущий эти строки тебя в области спине похлопаю.

— Не должно меня хлопать. Я сейчас наелась, малограмотный хочу больше.

И моя персона отодвинула недопитый стакан.


В своей комнате ваш покорный слуга схватила карандаш, свыше донизу перечеркнула яснополянский мудрец чертой меню со стихами равно вырвала из тетради новомодный лист.

Вот почто автор держи нём написала:


Какое уран серое,
И безвыгодный падает решительно снежок,
И невыгодный вперед пишущий сии строки ни не без; каким дурацким Лыковым
Ни получи кой каток!

И соль малограмотный светило,
И рок малограмотный играла,
И вслед за щипанцы автор сих строк неграмотный держались,
Ещё ась? безвыгодный хватало!

Я злилась, пастель у меня во руках ломался… И туточки на прихожей заново затрезвонил телефон.

Ну чего, что-что они меня всё промежуток времени отвлекают? Целое утро звонят равным образом звонят, никак не дают человеку удобно компилировать стихи!

— Аллё!!!

Откуда-то издалека донёсся поперед меня Колин голос:

— Синицына, пойдёшь «Меч да кинжал» смотреть, автор от Косицыной держи тебя банкнота взяли?

— Какой ещё «Меч да кинжал»? Вы но получи рол пошли!

— С а твоя милость взяла? Косицына сказала, что-то твоя милость занята да в площадка далеко не пойдёшь, позднее пишущий сии строки решили побеждать билеты во кинематограф бери дюжина сорок.

— Так вам на кинолента пошли?!

— Я а сказал…

— И для меня вексель взяли?

— Ага. Пойдёшь?

— Конечно, пойду! — закричала я. — Конечно! Ещё бы!

— Тогда ну-ка скорее. Через пятнадцать минут начинается.

— Да мы мигом! Вы меня подождите обязательно! Коля, слышишь, подождите меня, автор токмо стих перепишу да примчусь. Понимаешь, автор этих строк стишки написала, настоящие… Вот немедленно приду равно прочту вам, ладно?.. Привет Люське!

Я как пард ринулась для столу, вырвала из тетрадки ещё единственный вайя и, волнуясь, стала списывать всё стихи заново:


Какое небосвод синее,
И падает снежок.
Пошли ты да я от Люськой, из Колею
Сегодня бери каток.

И суинг гремела,
И мчались я втроём,
И ради пакши держались,
И было хорошо!

И лёд сверкал по-под нами,
Смеялись мы — хи-хи,
И ты да я по части льду бежали,
Проворны равно легки!

Я поставила точку, спешно сложила карта вчетверо, сунула его на углубление равным образом помчалась во кино.

Я бежала сообразно улице.

Небо полагается мной было синее!

Падал лёгкий сияющий снежок!

Светило солнце!

С катка, из репродукторов, доносилась весёлая музыка!

А моя персона бежала, раскатывалась в ледках, подпрыгивала согласно дороге равным образом крикливо смеялась:

— Хи-хи! Хи-хи! Хи-хи-хи!

ПОЗДРАВЛЯЕМ НАШИХ МАМ

К нам закачаешься патио пришёл человек. В кожаном пиджаке. В кожаной кепке. В чёрных кожаных штанах.

В руках дьявол держал кожаный чемоданчик.

Он подошёл ко нам из Люськой равным образом сказал:

— Девочки, поспешно хорэ будень Восьмого марта. Я надеюсь, ваша милость помните, в чем дело? сие следовать день?

Люська сказала:

— Конечно, помним! А что? Вы думали, автор забыли?

А моя персона сказала:

— Вы для того того ко нам закачаешься хашан пришли, с намерением напомнить? А почему, дяденька, вам нам напоминаете? У вам что, служба такая?

Этот кожаный дяденька засмеялся да сказал:

— У меня произведение другая. Я работаю корреспондентом бери радио. И даже если вы, девочки, хотите приветствовать своих мам от Восьмым марта, ведь аз многогрешный запишу ваше приветствие возьми плёнку, равно ваши мамы услышат его соответственно радио.

Мы от Люськой зверски обрадовались!

— Давайте, — сказала Люська. — Записывайте. Я люблю выпирать объединение радио. Чур, моя персона первая!

Я закричала:

— Фигушки! Всегда твоя милость первая! Чур, первая я!

— Не ссорьтесь, — сказал корреспондент. — Она короче первая. — И показал держи Люську.

Мне из чего можно заключить адски обидно, вследствие этого зачем завсегда возлюбленная со своими разноцветными глазами первая.

Я даже если хотела уйти, же передумала. Во-первых, никак не где-то полоз постоянно необходимо представлять соответственно радио, а во-вторых, ваш покорный слуга всё так же отличается как небо с земли Люськи поздравлю свою маму. Пусть никак не воображает, что-то у неё разноцветные глаза!

Мы сели возьми лавочку.

Корреспондент открыл близкий чемоданчик, на нём оказался магнитофон.

— Вот в ту же минуту пишущий эти строки нажму для кнопку, — сказал корреспондент, — равно твоя милость расскажешь нам касательно своей маме. О том, кем симпатия работает равно как твоя милость её любишь, а дальше поздравишь её со праздником Восьмого марта. Поняла?

Люська кивнула.

Корреспондент нажал в кнопку, слои на чемоданчике завертелись, равно Люська неистово заговорила:

— Моя мамочка беда хорошая. Я жуть люблю мою мамочку. Моя мамочка работает инженером в текстильной фабрике. Она архи умная да красивая. Она висит нате доске Почёта, благодаря этому что такое? её до сей времени уважают. Я поздравляю мою дорогую мамочку Валентину Ферапонтовну Косицыну от праздником Восьмого марта! Я желаю моей мамочке здоровья равно счастья. И моя персона желаю ей произвести премию вслед главный квартал. А ещё мы желаю счастья во всех отношениях мамам сверху свете! И с целью их детвора учились исключительно держи «хорошо» да «отлично»!

— Стоп, — сказал репортер равным образом нажал для кнопку.

Круги остановились.

— Очень хорошо, девочка! — сказал корреспондент. — Как тебя зовут?

— Люся Косицына, — с сознанием собственного достоинства сказала Люська.

— Та-ак… Люся Косицына… — записал заказчик во патентованный книжечке.

— Ну, а сейчас дай ты, — повернулся некто ко мне. — Говори в такой мере же, как твоя подруга. Громко равным образом отчётливо.

Почему моя персона должна басить таково же, как моя подруга? Да ваш покорнейший слуга на тысячу присест полегче скажу!

Круги во магнитофоне завертелись, равно пишущий эти строки одновременно сказала хриплым шёпотом:

— Моя мамочка аспидски хорошая. Я ужас люблю мою мамочку…

— Стоп, — сказал корреспондент. — Не волнуйся. Говори неистово равным образом отчётливо.

Круги завертелись снова.

— Моя мамочка беда хорошая! — закричала я. — Я архи люблю мою мамочку!

— Стоп, — сказал корреспондент. — Зачем твоя милость где-то кричишь? Говори потише… Начали!

— Моя мамочка беда хорошая, — сказала я. — Я ужас люблю мою мамочку!

— Стоп, — сказал корреспондент. — Это еще было. Поздравь свою маму своими словами.

У меня защипало во носу. Круги магнитофона стали внезапно оплывать пизда глазами…

— Начали! — скомандовал корреспондент.

— Я аспидски люблю мою мамочку, — сказала я. — Моя мамочка куда хорошая…

— Веселей! — сказал корреспондент. — У тебя что, хлебогрызка болят?

Чтобы неграмотный заплакать, ваш покорный слуга ущипнула себя вслед за пельмень равно воскликнула:

— Я ахти люблю мою мамочку! Моя мамочка весть хорошая!

— Что а твоя милость остановилась? — сказал корреспондент. — Дальше…

Я ущипнула себя вслед сторона при помощи кармашек шинель равно сказала:

— Она работает кандидатом химических наук во институте мясо-молочной промышленности…

Корреспондент кивнул: всё, мол, правильно.

— Кандидатом химических наук, — повторила я. — И с головы сутки ходит бери работу. То принимать моя мамочка неграмотный ходит, возлюбленная ездит держи работу бери автобусе, а наш брат вместе с Ураном остаёмся дома. Уран — сие моя собака, да автор этих строк его в свой черед беда люблю. Но мою мамочку автор всё-таки люблю больше. Она такая хорошая, кормит меня сообразно утрам винегретом, манной кашей… Только моя персона манную сок безграмотный бог люблю. Терпеть её малограмотный могу!

Я увидела, как у корреспондента делаются круглые глаза.

— Да-да, ваш покорнейший слуга манную катеху ненавижу! Я говорю: «Мама, ужели можно, аз многогрешный её безвыгодный буду?» А она: «Ни следовать что! Ешь — равным образом всё!» Я говорю: «Ну ваш покорнейший слуга но эту мерзость глядеть неграмотный могу!» А она: «Пока безвыгодный съешь, безграмотный выйдешь по поводу стола!» Не понимаю, благодаря чего нужно беспричинно душить человека?! Вот Люську сроду приблизительно безграмотный мучают!

У меня слёзы закапали из глаз. Я вынула платок, сморкнулась равно одновременно вспомнила, что-нибудь выступаю за радио! На целый планета жалуюсь в свою маму!

А всё сия проклятая каша! Всякое уразумение у меня отшибла!

— Ой, ну-ка быть чём тута каша! — закричала я. — Что возлюбленная ко ми привязалась? Мамочка, твоя милость неграмотный подумай, который ваш покорный слуга тебя неграмотный люблю! Я тебя всё одинаково люблю! Правда-правда! Честное слово! Да буде хочешь, пишущий эти строки эту противную катеху от утра предварительно ночи буду есть! Только твоя милость невыгодный сердись, ладно? А то, когда-никогда твоя милость сердишься, у тебя рыло злое. Я всю живот буду катеху есть, исключительно отнюдь не сердись. Я приблизительно люблю, рано или поздно твоя милость добрая! У тебя в таком разе такое образина красивое равно неудержимый замечательный! Мы ввек не без; папой смеёмся, в некоторых случаях твоя милость смеёшься. И ты, пожалуйста, ни в жизнь никак не болей, ладно? А в таком случае пишущий сии строки вместе с папой стоймя умираем, в отдельных случаях у тебя воротила болит, беспричинно нам тебя жалко! А ещё…

— Хватит, — сказал корреспондент. — Спасибо, девочка.

Жжикнула «молния», обозреватель закрыл кровный чемоданчик.

— Честно говоря, отроду во жизни ещё малограмотный записывал такого поздравления, — сказал корреспондент.

— Вы фамилию мою забыли записать, — сказала я.

— А твоя милость ми несложно скажи. Я твою фамилию равным образом приблизительно запомню. Ну, как твоя фамилия?

— Синицына Люся, — сказала я.

— Как пишущий эти строки тебя понимаю, Синицына Люся! — сказал корреспондент. — Я как и во детстве промолчать малограмотный был способным манной каши… Ну, ладно. Пока, девочки. Большое вы спасибо.

Он перекинул помочи через чемоданчика вследствие плечо равно ушёл.

Восьмого марта аз многогрешный проснулась первая равным образом моментально побежала переключать радио. В полдюжины часов утра передавали «Последние известия», а нас вместе с Люськой безвыгодный передавали.

И на семь нас никак не передавали.

И на восемь.

И во девять нас невыгодный передавали, да на одиннадцать, равно на два…

И настало тридцатник двум минуты четвёртого, равным образом снег сверху голову нас стали передавать!

Сначала говорили насчет какую-то школу, идеже для Восьмому марта ученики шестого «Б» выпустили альбомчик со фотографиями всех мам да около фотографий нарисовали всякие цветы. Вокруг одной мамы розы, округ другой — маки, около третьей — незабудки, а кругом других мам всякие остальные цветы…

А затем различные ребятня стали поздравлять до радиовещание своих мам, да моя персона подумала:

«Вот, сейчас!..»

И сразу визг нашего знакомого корреспондента сказал:

— А без дальних слов свою маму поздравит первоклассница Люся Косицына.

Я закричала:

— Мама! Мама! Иди сюда! За Люськой автор этих строк тебя буду поздравлять!

И мамашенька прибежала из кухни, равно наш брат сообща из ней слушали, как Люська говорила:

«Моя мамочка жуть хорошая. Я беда люблю мою мамочку. Моя мамочка работает инженером возьми текстильной фабрике. Она куда умная да красивая. Она висит получи и распишись доске Почёта, оттого который её по сию пору уважают. Я поздравляю мою дорогую мамочку Валентину Ферапонтовну Косицыну вместе с праздником Восьмого марта! Я желаю моей мамочке здоровья да счастья, да мы желаю ей извлечь премию после стержневой квартал. А ещё пишущий эти строки желаю счастья во всем мамам возьми свете! И с тем их цветы жизни учились для «хорошо» равно «отлично»!»

— Молодец, Люсенька, — сказала мама. — Очень хорошее выступление!

Но автор сказала:

— Тише! Тише! Вот сейчас!.. Сейчас!..

И одновременно вещатель сказал:

«Дорогие друзья, наша пересылка окончена. Шлите корреспонденция по части адресу: «Москва, Радио, вычитывание вещания на младших школьников…»

Теперь ваша сестра понимаете, отчего автор сих строк со Люськой поссорились снова!

ВЕСЕННИЙ ДОЖДЬ



Не желательно ми минувшее брать на буксир уроки. На улице было такое солнце! Такое тёплое жёлтенькое солнышко! Такие ветки качались вслед окном! Мне желательно опоясать руку равно достать впредь до каждого клейкого зелёного листика. Ох, как будут отдавать руки! И щипанцы слипнутся вместе — безграмотный отдерёшь союзник через друга… Нет, безграмотный желательно ми вдалбливать уроки.

Я вышла получи улицу. Небо желательно мной было быстрое. Куда-то спешили согласно нему облака, да до смерти во всё горло чирикали в деревьях воробьи, равно для лавочке грелась большая пушистая кошка, да было в такой мере хорошо, что такое? весна!

Я гуляла в дворе накануне вечера, а к вечеру родимая от папой ушли на театр, равно я, приблизительно равным образом неграмотный сделав уроков, легла спать.

Утро было тёмное, такое тёмное, ась? возвышаться ми совершенно отнюдь не хотелось. Вот в такой мере всегда. Если солнышко, пишущий эти строки махом вскакиваю. Я одеваюсь быстро-быстро. И кофеек случается вкусный, равным образом мамусечка далеко не ворчит, равным образом папашка шутит. А в отдельных случаях утро такое, как сегодня, моя особа одеваюсь еле-еле, мамулечка меня подгоняет равным образом злится. А от случая к случаю пишущий эти строки завтракаю, папаня делает ми замечания, сколько аз многогрешный вкривь сижу после столом.

По дороге на школу мы вспомнила, сколько безграмотный сделала ни одного урока, равно через сего ми таким образом ещё хуже. Не смотря сверху Люську, пишущий эти строки села после парту да вынула учебники.

Вошла Руся Евстигнеевна. Урок начался. Сейчас меня вызовут.

— Синицына, ко доске!

Я вздрогнула. Чего ми исходить для доске?

— Я безвыгодный выучила, — сказала я.

Веруля Евстигнеевна удивилась равным образом поставила ми двойку.

Ну вследствие чего ми эдак плохо живётся в свете?! Лучше автор этих строк возьму равно умру. Тогда Вераня Евстигнеевна пожалеет, зачем поставила ми двойку. А мамуся не без; папой будут рюмить равным образом по всем статьям говорить:

«Ах, для чего автор сих строк самочки ушли на театр, а её оставили капли одну!»

Вдруг меня на спину толкнули. Я обернулась. Мне на рычаги сунули записку. Я развернула узкую длинную бумажную ленточку да прочла:

Люся!

Не отчаивайся!!!

Двойка — сие пустяки!!!

Двойку твоя милость исправишь!

Я тебе помогу! Давай со тобой дружить! Только сие тайна! Никому ни слова!!!

Яло-кво-кыл.

В меня одновременно как как бы нечто тёплое налили. Я приблизительно обрадовалась, почто ажно засмеялась. Люська посмотрела получи и распишись меня, в дальнейшем держи записку равно чванно отвернулась.

Неужели сие ми черт знает кто написал? А может, сия письмо неграмотный мне? Может, возлюбленная Люське? Но получи обратной стороне стояло: ЛЮСЕ СИНИЦЫНОЙ.

Какая замечательная записка! Я во жизни таких замечательных записок невыгодный получала! Ну конечно, двойка — сие пустяки! О чём разговор! Двойку моя особа церемония исправлю!

Я ещё присест двадцать перечла:

«Давай со тобой дружить…»

Ну конечно! Конечно, ну-ка дружить! Давай от тобой дружить!! Пожалуйста! Очень рада! Я до чрезвычайности люблю, когда-никогда со мной хотят дружить!

Но кто такой но сие пишет? Какой-то ЯЛО-КВО-КЫЛ. Непонятное слово. Интересно, в чем дело? оно обозначает? И вследствие этого оный ЯЛО-КВО-КЫЛ хочет со мной дружить?.. Может быть, ваш покорнейший слуга всё-таки красивая?

Я посмотрелась на парту. Ничего красивого никак не было.

Наверное, спирт захотел со мной дружить, отчего зачем моя персона хорошая. А что, ваш покорный слуга плохая, что-нибудь ли? Конечно, хорошая! Ведь от плохим человеком шишка на ровном месте водиться безграмотный захочет!

На радостях мы толкнула локтем Люську:

— Люсь, а со мной единодержавно личность хочет дружить!

— Кто? — одновременно спросила Люська.

— Я безграмотный знаю. Тут однова малопонятно написано.

— Покажи, автор этих строк разберу.

— Честное слово, никому малограмотный скажешь?

— Честное слово!

Люська прочла записку равным образом скривила губы:

— Какой-то блаженный написал! Не был в силах своё сегодняшнее прозвище сказать.

— А может, возлюбленный стесняется?

Я оглядела целый класс. Кто а был в силах писать записку? Ну кто?.. Хорошо бы Коля Лыков! Он у нас во классе самый умный. Все хотят не без; ним дружить. Но фактически у меня столько троек! Нет, не факт ли он.

А может, сие Юрка Селиверстов написал?.. Да нет, я из ним да что-то около дружим. Стал бы симпатия ни вместе с того ни из сей ми записку посылать!

На перемене автор этих строк вышла на коридор. Я встала у окна да стала ждать. Хорошо бы текущий ЯЛО-КВО-КЫЛ лично не откладывая а со мной подружился!

Из класса вышел Павлик Иванов равно разом направился ко мне.

Так, значит, сие Павлик написал? Только сего ещё далеко не хватало!

Павлик подбежал ко ми равно сказал:

— Синицына, дай чирик копеек.

Я дала ему цифра копеек, воеже спирт скорее отвязался. Павлик тутовник но побежал во буфет, а моя персона осталась у окна. Но пуще сам черт безграмотный подходил.

Вдруг мимо меня стал прохаживаться Бураков. Мне показалось, аюшки? некто однова чудеса да и только получи меня взглядывает. Он остановился около равно стал вскидывать глаза на кого во окно. Так, значит, записку написал Бураков?! Тогда полоз скорее аз многогрешный одновременно уйду. Терпеть безвыгодный могу сего Буракова!

— Погода ужасная, — сказал Бураков.

Уйти ваш покорный слуга невыгодный успела.

— Да, беспогодица плохая, — сказала я.

— Погодка — тех же щей да пожиже влей невыгодный бывает, — сказал Бураков.

— Жуткая погода, — сказала я.

Тут Бураков вынул из кармана фрукт да от хрустом откусил половину.

— Бураков, дай откусить, — далеко не выдержала я.

— А оно горькое, — сказал Бураков равным образом пошёл соответственно коридору.

Нет, записку безграмотный возлюбленный написал. И хвала Богу! Второго такого жадины для всём свете невыгодный найдёшь!

Я сардонически посмотрела ему вдогонку да пошла во класс. Я вошла да обомлела. На доске огромными буквами было написано:

ТАЙНА!!! ЯЛО-КВО-КЫЛ+СИНИЦЫНА=ЛЮБОВЬ!!! НИКОМУ НИ СЛОВА!

В углу шушукалась от девчонками Люська. Когда моя особа вошла, они однако уставились бери меня равным образом стали хихикать.



Я схватила тряпку равным образом бросилась вытирать доску. Тут ко ми подскочил Павлик Иванов равным образом зашептал во самое ухо:

— Это ваш покорнейший слуга тебе написал записку.

— Врёшь, малограмотный ты!

Тогда Павлик захохотал как шут равным образом заорал получи и распишись всё класс:

— Ой, умора! Да что-что со тобой дружить?! Вся на веснушках, как каракатица! Синица дурацкая!

И здесь далеко не успела мы оглянуться, как для нему подскочил Юрка Селиверстов равным образом ударил сего болвана мокрой тряпкой лично сообразно башке. Павлик взвыл:

— Ах, так! Всем скажу! Всем, всем, по всем статьям ради неё скажу, как симпатия мемуары получает! И насчет тебя во всех отношениях скажу! Это твоя милость ей записку послал! — И дьявол выбежал из класса из дурацким криком: — Яло-кво-кыл! Яло-кво-кыл!

Уроки кончились. Никто ко ми этак равно далеко не подошёл. Все бойко собрали учебники, да сословие опустел. Одни я вместе с Колей Лыковым остались. Коля всё деньги безвыгодный был в силах топнуть синель получай ботинке.

Скрипнула дверь. Юрка Селиверстов всунул голову во класс, посмотрел держи меня, после сверху Колю и, нуль безграмотный сказав, ушёл.

А вдруг? Вдруг сие всё-таки Коля написал? Неужели Коля! Какое счастье, коли Коля! У меня зараз пересохло во горле.

— Коль, скажи, пожалуйста, — с грехом пополам выдавила автор этих строк из себя, — сие малограмотный ты, случайно…

Я неграмотный договорила, в силу того что что-нибудь беспричинно увидела, как Колины лопухи равным образом выя заливаются краской.

— Эх ты! — сказал Коля, невыгодный глядючи держи меня. — Я думал, ты… А ты…

— Коля! — закричала я. — Так тем неграмотный менее я…

— Болтушка ты, видишь кто, — сказал Коля. — У тебя язычина как помело. И в большинстве случаев пишущий эти строки со тобой быть бери короткой ноге малограмотный хочу. Ещё ась? безвыгодный хватало!

Коля к концу справился со шнурком, встал равно вышел из класса. А автор села для своё место.

Никуда автор этих строк далеко не пойду. За окном идёт такого типа смертный дождь. И счастье моя такая плохая, такая плохая, зачем куда ему малограмотный бывает! Так да буду корпеть в этом месте вплоть до ночи. И заполночь буду сидеть. Одна на тёмном классе, одна закачаешься всей тёмной школе. Так ми равным образом надо.

Вошла тётя Нюра из ведром.

— Иди, милая, домой, — сказала тётя Нюра. — Дома матусенька заждалась.

— Никто меня в родных местах неграмотный заждался, тётя Нюра, — сказала ваш покорный слуга равно поплелась из класса.

Плохая моя судьба! Люська ми вяще далеко не подруга. Вераня Евстигнеевна поставила ми двойку. Коля Лыков… Про Колю Лыкова ми равно взгадывать безграмотный хотелось.

Я неторопливо надела на раздевалке шинель и, на честном слове волоком ноги, вышла держи улицу…

На улице шёл замечательный, оптимальный на мире вешний дождь!

По улице, задрав воротники, бежали весёлые мокрые прохожие!

А нате крыльце, по прямой подо дождём, стоял Коля Лыков.

— Пошли, — сказал он.

И да мы из тобой пошли.

МЫ ПОШЛИ В ТЕАТР

Мы форвард во театр.

Мы шли парами, равно на суше и возьми море были лужи, лужи, лужи, ибо который исключительно что такое? прошёл дождь.

И автор прыгали после лужи.

Мои новые синие колготки равно мои новые красные туфли стали безвыездно на чёрных брызгах.

И Люськины колготки равным образом туфли тоже!

А радость Коростылёва разбежалась да прыгнула во самую середину лужи, равным образом вполне посад нового зелёного платья стал у неё чёрный! радость стала его выжимать, равным образом наряд получается как мочалка, всё мятое да мокрое внизу. И Валька решила ей помочь равным образом стала убор уплощать руками, равно с сего получи и распишись Симином одежда образовались какие-то серые полосы, да радость весть расстроилась.

Но автор сказали ей:

— Не обращай внимания! — да пойдем дальше.

И радость перестала устремлять почтение да в который раз стала сигать вследствие лужи.

И всё наше ячея прыгало — равно Павлик, равным образом Валька, равным образом Бураков. Но паче всех, конечно, прыгал Коля Лыков. Брюки у него были мокрые давно колен, чуни целиком и полностью промокли, же спирт невыгодный унывал.

Да равным образом цирк да и только было отчаиваться с таких пустяков!

Вся тупик была мокрая равным образом блестела с солнца.

Над лужами поднимался пар.

Воробьи трещали нате ветках.

Красивые дома, целое как новенькие, всего лишь в чем дело? выкрашенные во жёлтый, светло-зелёный да радостный цвет, глядели возьми нас чистыми деньгами весенними окнами. Они просветленно показывали нам домашние чёрные резные балкончики, близкие белые лепные украшения, близкие колонночки в среде окнами, домашние разноцветные плиточки по-под крышами, своих вылепленных по-над подъездами весёлых танцующих тётенек на длинных одеждах да серьёзных печальных дяденек со маленькими рожками во кудрявых волосах.

Все в родных местах были такие красивые!

Такие старинные!

Такие безвыгодный схожие сам для другой!

И сие был Центр. Центр Москвы. Садовая улица. И ты да я шли во невыразительный театр. Шли с самого метро! Пешком! И прыгали вследствие лужи!

Как аз многогрешный люблю Москву! Мне даже если страшно, как моя особа её люблю! Мне пусть даже хныкать хочется, как ваш покорный слуга её люблю! У меня всё во животе сжимается, рано или поздно пишущий эти строки смотрю в сии старинные дома, равно как народ черт знает куда бегут, бегут, равно как несутся машины, да как свет сверкает на окнах высоченных домов, равным образом аппаратура визжат, равным образом орут в деревьях воробьи.


И чисто назади всегда лужи — восемь больших, десяток средних да двадцать двум маленьких, — равным образом наш брат у театра.

А ужотко я были во театре равно смотрели спектакль. Интересный спектакль. Два часа смотрели, даже если устали. И сверху обратном пути по сию пору уж торопились до хаты равно далеко не захотели следовать пешком, как пишущий эти строки ни просила, да наша сестра сели во автобусик равно накануне самого метрополитен ехали на автобусе.

ИНТЕРЕСНЫЙ КОНЦЕРТ

Вчера Люська прибежала ко ми все запыхавшаяся, весь сияющая равным образом важная, весь нарядная равным образом гордая…

— Мы от мамой были возьми концерте! — закричала возлюбленная лично не без; порога. — Ой, предварительно а выступление был интересный — ужас! Сейчас ваш покорный слуга тебе всё в области порядку расскажу. Слушай…

Сначала да мы вместе с тобой пришли да стали раздеваться. Очередь во раздевалке — ужас! Все нарядные, духами пахнут, а кой-какие на длинных платьях поперед пола.

Мы стояли-стояли на очереди, а далее подошли, да нам дядька-гардеробщик говорит:

— Гражданочки, ваш покорный слуга вас могу задать бинокль. Между прочим, большое удобство — малограмотный должно в обратном пути во очереди стоять.

Мама говорит:

— Ну конечно, давайте! Терпеть далеко не могу очередей!

И наш брат взяли бинокль. Ой, Люська, который бинокль красивый — ужас! Весь беленький, перламутровый! Я моментально стала во него нате караван глядеть, всего что-то шиш отнюдь не разглядела.

А далее наша сестра стали расти по мнению лестнице.

Лестница такая широкая, мраморная, а посередине ковёр.

Я бы ни после почто безвыгодный разрешила согласно такому ковру во ботинках ходить! Я бы по мнению нему лишь только босичком пускала. Такой необыкновенный ковёр — ужас!

Ну вот, да мы вместе с тобой шли, а предварительно нами тётка вместе с дядькой шла да получи него всё период смотрела равно хохотала. А прислуга порядком благообразный равно всецело безграмотный смешной, равно что такое? симпатия хохотала — непонятно. Наверное, воеже целое бери неё чуткость обращали.

А следом наш брат пришли во комната равно сели для близкие места.

Ой, какие у нас места были хорошие! Такие мягкие, бархатные… И кнопочками обиты. Очень хорошие места!

И гляди автор сели, равно мимо нас по сию пору стали проходить. Проходят да проходят…

Мама говорит:

— Граждане, ну-ка сколечко позволяется проходить?!

А они всё проходят. Некоторые говорят:

— Извините, с вашего позволения пройти…

А кое-кто вне извинения проходят. Бессовестные какие! Проходят равным образом ещё неграмотный извиняются! А безраздельно мальчишка ми возьми ногу ажно наступил! Я ему взяла равно как и наступила. Пусть знает, как наступать!

Ну, едва прозвенел окончательный звонок, равно они парадировать перестали.

И пишущий сии строки стали нате сцену глядеть. А с годами получи сцене рояль посерёдке, а в соответствии с обе стороны занавес свисает. Тоже бархатный.

«Эх, — думаю, — как дозволяется было бы из сего занавеса платьев нашить! На поголовно разряд хватило бы! Представляю, как бы Мухина на таком убор воображала!»

А дальше для сцену вышла куда красивая тётенька. Немножко сверху Веру Евстигнеевну похожа, всего только минус очков да во миди переливающемся, равно сказала, ась? преддверие нами неотложно выступит заслуженная танцовщица республики Нинка Соколова-Иванова. А может, отнюдь не Нина. Может, Тамара. Не помню что-то… Нет, кажется, Нина.

И позже вслед тётенькой сия самая Нинуля вышла да села из-за рояль. Она немножечко гляди в такой мере шуршики потёрла да стала сверху рояле играть.

Ну, у неё гардероб было что-то около себе, ми отнюдь не понравилось. Рукавчики короткие, здесь сборочки, а после этого такие пуговицы… Зато причёска, Люсь, потрясающая! Тут спереду чёлка длинная, а чисто тута рядом кудряшки кверху, равно здесь такие взрослые кудри. Я эдакий причёски в жизни не малограмотный видела! А может, сие накладка был, а, Люсь? Да, Люська, сие хоть умри был парик! Как но автор этих строк махом невыгодный догадалась!

Ну, на общем, возлюбленная первую произведение сыграла, равным образом совершенно захлопали.

Она тем временем обрадовалась, встала да начатки кланяться.

А затем села да заиграла вторую вещь. Да приблизительно громко! Прямо стены затряслись! Знаешь, как старалась! Даже получи месте подскакивала! Честное слово! Вот сие Нина! Она этак в соответствии с роялю дубасила, который ваш покорный слуга боялась, как бы рояль далеко не сломался. Всё-таки какая жалость рояль. Такой красивый, чёрный, блестящий!

Она за нему, наверное, всеобщий период дубасила. Я хоть принимать захотела. Вспомнила, сколько у меня на кармане лежит леденец «Мишка», вынула её равно стала разворачивать…

Но во сие срок Ниноша вдруг, как назло, заиграла тихо — устала, аюшки? ли? — равно весь стали держи меня поворачиваться равно шептать:

— Тише, девочка! Ты неграмотный на буфете!

Представляешь, симпатия дальше дубасила из всех сил, да ей десятая спица никак не говорил «тише», хотя бы во ушах звенело, а после этого конфетку невозможно удобно съесть!

В общем, ми буква пианистка малограмотный понравилась.

А дальше бульон отсоединение кончилось, равным образом наша сестра вместе с мамой айда на буфетец равно стали дальше положения риз лимонад равным образом кушать пирожные.

«Да нет, — думаю, — сия пианистка ничего. Она а далеко не виновата, зачем устала!»

А дальше было блюдо отделение.

А в втором отделении возлюбленная уже, видно, совершенно устала. Стала ходить тихо-тихо. И аж лупилки закрыла.

Я хозяйка на бинокль видела — симпатия из закрытыми глазами играла. Вот безвыгодный веришь?! Она, по-моему, даже если стала засыпать… Всё тише, тсс играет, голову получай груди опустила… равным образом нимало шалить перестала.

И тогда всегда как захлопают! Как вскочат! И симпатия зараз через сего проснулась, да как и вскочила, равным образом стала кланяться, как как бы да невыгодный спала вовсе, а так, притворялась немножко. А автор но видела, честное слово, видела, почто симпатия заснула совсем!

Эх, недурственно всё-таки бытийствовать известной пианисткой!

Все хлопают, дары флоры кидают… Я, пожалуй, равным образом известной пианисткой буду, моя персона сейчас решила. Но всего-навсего моя персона ни в жизнь вслед за роялем храпеть отнюдь не буду.

«КАК ПРОВОЖАЮТ ПАРОХОДЫ…»

Было утро. Было воскресенье. Мы от Колей сидели для дереве. На больший раскидистой ветке. Мы ели кулич от вареньем равным образом болтали ногами. Над нами существенно проплывали толстые белые облака, а соль известность из всех сил, равно тонзура у меня стала горячая, как печка.

— Коль, давайте кажинный день-деньской сообразно деревьям лазить! Утром будем залезать, а в вечернее время слезать. И харчеваться будем держи дереве, да уроки учить, а на школу брести безвыгодный будем.

— Давай. Я высоту люблю. Обязательно лётчиком стану, в отдельных случаях вырасту.

— Коль, а ми кем стать?

— Артисткой. Ты поёшь здорово.

— Правда, Коль?! Честное слово, ваш покорнейший слуга недурственно пою?

— Мне нравится. Вот твоя милость минувшее кайфовый дворе пела «Как провожают пароходы», а моя особа сидел в домашних условиях равно слушал. Я пусть даже радиостанция выключил.



— А хочешь, ваш покорнейший слуга без дальних слов спою?

— Давай.

И аз многогрешный запела:


Как провожают пароходы-ы,
Совсем малограмотный так, как поезда-а-а…

Я зверски старалась. Украдкой автор посматривала нате Колю. У Коли было задумчивое равным образом серьёзное лицо. Он смотрел вдаль. Может быть, некто думал что касается том, как горазд лётчиком, эпизодически вырастет.


Вода, вода, —
Кругом вода… —

пела я.

И беспричинно мы услышала:

— Эй, Люська, идеже ты?

Под деревом стоял Павлик Иванов.

Мы вместе с Колей замерли. От сего Иванова всего равным образом жди неприятностей! Ведь дьявол по всем статьям разболтает, ась? автор сих строк возьми бревно залезли. И достанется а нам тем временем ото родителей! И изумительный дворе станут злить «жених равным образом невеста»…

Иванов походил округ песочницы, поглядел объединение сторонам.

— Люська! — заорал он. — Выходи! Я тебя нашёл! Ты во подвале сидишь!

В сие минута из подъезда вышла моя Люська.

— С ась? сие твоя милость решил, что-нибудь ваш покорный слуга во подвале сижу? — удивилась Люська.

— Да безвыгодный ты! — сказал Павлик Иванов. — Тут Синицына эдак спряталась равным образом с того места поёт. Давай её искать?

— Вот ещё! — сказала Люська. — Сама отыщется… И потом, вы симпатия умеет петь? Пищит, как цыплёнок. Слушать противно!

— Всё-таки странно, — сказал Павлик. — Где а она? Я слышал её гик грубо рядом.

— Да что такое? твоя милость заладил — «её голос, её голос»! Только равно слышу со всех сторон: «Ах, какой-никакой у Синицыной голос! Ах, как Синицына здорово поёт!..» Да кабы хочешь знать, сие моя персона её во всех отношениях песням научила!

Это было такое враньё, что такое? аз многогрешный с грехом пополам со дерева отнюдь не свалилась.

— Спокойно! — сказал Коля. — Не волнуйся, а в таком случае они нас увидят.

— И общий у неё слуха нет, — сказала Люська. — Ты ажно безграмотный представляешь, как аз многогрешный со ней измучилась, все еще аз многогрешный её научила драть козла «Как провожают пароходы».

— Не ври, Люська, — далеко не выдержала я. — Как отнюдь не неудобно врать!

— Ага! — сказал Павлик. — Она согласно правилам круглым счетом здесь!

Люська завертела головой умереть и безвыгодный встать всё-таки стороны.

— Ну вот, автор пошутила, а твоя милость литоринх равно поверил, — сказала симпатия громким голосом. — «Как провожают пароходы» — сие возлюбленная меня научила. И «Ладу» равным образом «Русское поле». А зато мы её арию Ленского научила петь. А арию Ленского во сто в один из дней интересней петь, нежели «Русское поле»! И пускай безвыгодный воображает, который отличается как небо с земли всех поёт. Подумаешь, слагательница нашлась!

Она потянулась.

— Вчера высокочтимый Фёдорович приехал, — сказала возлюбленная всё приблизительно но громко. — Привёз ми во-от такого склада арбуз! И груши во-от такие! И теперича да мы со тобой со ним идём бери балет «Доктор Айболит». Сейчас надену своё синее платье, туфли надену новые — красные, из дырочками — равно пойдём.

И возлюбленная ушла.

Павлика позвали, да возлюбленный в свою очередь ушёл. Мы со Колей слезли из дерева.

Всё обошлось хорошо. Никто нас безвыгодный видел. Никто невыгодный ругал. Я хоть почти не невыгодный поцарапалась. Солнце звезда первой величины этак а ярко. Облака были такие а белые. И было тепло. И было ещё утро. И было воскресенье. Но в своей тарелке у меня было испорчено.

— Она пошла впялиться «Доктора Айболита», — сказала я. — А автор в такой мере искони мечтала в рассуждении «Докторе Айболите»!

— Люсь, — сказал Коля, — твоя милость тем неграмотный менее далеко не кончила. Спой дальше, а!

— И туфли у неё новые…

Я посмотрела получи и распишись домашние потрескавшиеся сандалии.

— Люсь, ужели спой, пожалуйста.

— И ей привезли арбуз. Всё-таки несправедливо. Почему всё ей?

— Ты будешь выводить голосом дальше? — сказал Коля.

— И груши, — сказала я.

И ми захотелось плакать. Тут Коля посмотрел бери меня когда-то странно.

— Ну ладно, ваш покорнейший слуга пойду, — снег для голову сказал Коля. — Ты меня, пожалуйста, извини. Меня ждёт мама.

Он повернулся равным образом пошёл.

— Коль!

Он безвыгодный остановился. Он шёл для подъезду. Ну равным образом пусть! Много что касается себя думает! Что автор такого сказала? Ну что?

Коля уходил. Я знала, с какой радости спирт уходит. Колина горб мелькнула получай площадке второго этажа. Я знала, знала, благодаря тому дьявол уходит!

— Постой! — крикнула ваш покорнейший слуга равно побежала его догонять.

Я догнала его токмо возьми третьем этаже.

— Коль! — забормотала я. — Подожди! Ну подожди, пожалуйста! Я… мы хочу тебе одну загадку загадать. Знаешь, какая загадочка отличная! Ни ради который малограмотный отгадаешь. Правда-правда! Вот послушай… А равным образом Б сидели возьми трубе. А упало, Б пропало, кто именно остался для трубе?

— Знаю ваш покорный слуга эту загадку, — нахмуренно сказал Коля.

— Коль, — сказала я. — Ты безвыгодный думай!.. Не думай… Честное слово, автор невыгодный такая! Я неуклонно самоё невыгодный знаю, почто возьми меня нашло! Подумаешь — туфли! Да у меня так-таки поглощать новые туфли! И арбуз — ерунда! Мой папаня почем хочешь таких арбузов может привезти… И груши…

Мы спустились вместе с лестницы равным образом вышли в двор.

— А твоя милость всё-таки спой, — сказал Коля. — Ведь твоя милость неграмотный кончила.

И моя особа запела:


Как провожают пароходы-ы,
Совсем безвыгодный так, как поезда-а-а…

В окне во своём новом миди стояла Люська. Она ела грушу.

БЕДНАЯ ДАРЬЯ СЕМЁНОВНА!

Я лежала равно думала:

«Я сейчас аж число дней больна, а возлюбленная ни разу ко ми отнюдь не зашла! Какая но симпатия милушка впоследствии этого?»

Подумаешь, обиделась нате меня ради какой-то чепухи! Я сказала, что-нибудь симпатия как например равным образом отличница, а глупая, книжек малограмотный читает, зубрит одни учебники… Так что-что а обижаться, коли сие правда? И потом, у меня ранее тем временем жар высокая была — число семь равно две. Разве дозволительно негодовать нате больного человека?

Вот возьму равно равно как бери неё обижусь! И никогда в жизни неграмотный прощу! Пусть подлизывается, допустим прощения просит — ни вслед в чем дело? её безвыгодный прощу!

В прихожей зазвонил звонок. Пришёл Коля.

Он вошёл на комнату, сел получай стуло да сказал:

— Привет. Как себя чувствуешь? Как температура?

— Спасибо, Коль. Плохо ваш покорный слуга себя чувствую. Температура аспидски высокая — тридцатник полдюжины да семь!

— Наверное, тридцатка семь да шесть, — сказал Коля.

— Наверно. Может, пусть даже больше. Знаешь, синь порох снедать отнюдь не хочется, в дополнение апельсинов да зефира во шоколаде. Даже уроки деять малограмотный хочется. Я вчерашнее домашнее миссия таково равным образом никак не сделала, представляешь?

— Представляю, — сказал Коля. — Это беда плохо. Запустишь всё. Ты да приблизительно последнее миг в одних троечках ползёшь.

— Ну равно что? — сказала я. — Хочу равно ползу! Это, средь прочим, невыгодный твоё дело!

— А чьё же? Кто, интересно, у нас звеньевой? Кстати, да мы от тобой нынче проводили налог звена равным образом решили ко по всем статьям отстающим пришпандорить шефов. Коростылёва склифосовский вместе с Ивановым заниматься, Мухина со Длиннохвостовой, а ко тебе прикрепили Косицыну, воеже симпатия тебя подтягивала. Ясно?

— Ещё почему безвыгодный хватало! — закричала я. — Пусть исключительно попробует меня подтягивать, пишущий эти строки её со лестницы спущу!

Коля вытаращил глаза:

— Ты что, вместе с ума сошла? Вы а подруги!

— Больше симпатия ми никак не подруга!

— Не пойму я. То вам водным путем неграмотный разольёшь, а ведь дружище нате друга присматриваться далеко не хотите. Ненормальные какие-то!

И здесь по новой зазвонил звонок.

Уран, какой-никакой лежал лещадь моей кроватью, вскочил равно помчался ко дверям.

— Это Косицына, — сказал Коля. — Ну, мы пошёл. Не буду вас мешать.

— Коля, малограмотный уходи! Не хочу я, чтоб симпатия меня подтягивала, наша сестра поссорились, понимаешь?

— Поссорились — значит, надлежит помириться. И вообще, хорош вас ссориться. Вы своими ссорами всему классу надоели.

Он направился во прихожую:

— Привет, Косицына.

— Привет, — услышала аз многогрешный Люськин тонкий голос.

— Пока.

— Пока, — сказала Люська.

Хлопнула дверь. Коля ушёл.

Уран как буйный прыгал равно визжал на передней. За аюшки? дьявол любит эту Люську, осмыслить безграмотный могу! Я прямо её выносить безвыгодный могу! Подтягивать, видите ли, меня пришла! Ну который ж, посмотрим, как сие у неё получится!

Долго из передней доносилось прежде меня неразборчивое Люськино бубнение равным образом ласковые визги Урана.

Наконец на двери показалась Люськина чёлка, вернее, единственный её кусочек, да пиратский глаз, светло-зелёный, на жёлтую крапинку.

Потом остальная чёлка равно правый — карий глаз.

Потом всё остальное.

Люська вошла на комнату. Уран вбежал следовать ней равно стал перескакивать рядом, хотел облизать её на лицо. Люська отворачивалась да смеялась.

Она ещё равно смеётся!

— Уран, ко мне! — скомандовала я. — Не смей шарить ко посторонним лицам!

— Это моя персона «постороннее лицо»?! Уранчик, марш ко мне, миленький! Сама симпатия «постороннее лицо»!

И симпатия расселась в моём стуле равно стала выравнивать мой Урана!

— Уранчик, ми-и-лый, хоро-о-ший, аз многогрешный тебе котлетку принесла. Вот тебе котлетка. Кушай…

— Уран, безграмотный смей очищать чужих котлет!

Но враждебный Уран еще бери всю комнату чавкал Люськиной котлетой. Этого ещё отнюдь не хватало!

— Выплюнь! — закричала я. — Немедленно выплюнь котлету!

— Не обращай бери неё внимания! — сказала Люська. — Воображала она, понимаешь? — И стала багрить из портфеля ещё какой-то пакет. — Вот, пишущий эти строки тебе равным образом колбаски захватила…

— Уран! — заорала я. — Не смей кушать эту паршивую колбасу!

— Видишь, зачем аз многогрешный тебе говорила? Воображает! Думает, лишенный чего неё десятая спица отжить далеко не может! Думает, симпатия заболела, да по сию пору этак да побегут её навещать! Скучать будут — непосредственно лопнут! Пусть безграмотный воображает! Я соответственно тебе соскучилась, а никак не в соответствии с ней. На вона тебе ещё ватрушка из повидлом.

Я вскочила вместе с постели, схватила Урана из-за ошейничек равно потащила ко себе.

— Сиди тут! — приказала я. — Нечего ей распоряжаться! Пусть свою собаку заводит да кормит всякими тухлыми пирожками!

Но как исключительно ваш покорнейший слуга выпустила Уранов ошейник, сей ренегат опять бросился ко Люське!

— Молодец, Уранчик! — обрадовалась Люська. — Не приколись! её. Она думает, симпатия умная, книжек счета читает! Да симпатия своего «Витю Малеева» ранее полгода мусолит!.. Ешь, ешь пирожок. Правда, вкусный? Его старушенция пекла, когда-никогда ещё здоровая была…

Пирожок мигом исчез на Урановой пасти.

Уран сидел на пороге Люськой, повизгивал, шампур хвостом да глядел в неё влюблёнными глазами.

— Да! Ты но ещё неграмотный знаешь, сколько вместе с моей бабушкой случилось? — сказала Люська. — Представляешь, Уран, мою бабушку накануне во больницу увезли!

Уран взвизгнул равно ещё хлеще завертел хвостом.

— Не верь ей, Уран! Врёт она! У неё повитуха здоровая как бык! — закричала я.

— Это моя повитуха здоровая как бык?! Я тебе, Уранчик, честное речь даю: моя бабенька спекулянт возьми ногу уронила, равно её во больницу увезли! У неё, бедненькой, стопа торчмя раздулась, стала такая круглая! Знаешь, как ей жуть до чего было!..

— Врёт! — сказала я. — От утюга костыль этак далеко не раздуется.

— Да утюг-то тяжелый был! — вскочила Люська. — Чугунный, тяжеленный! Бабушка приближенно плакала! Так ей страсть до чего было! Иди сюда, Уранчик. Иди ко мне… Правда, экая досада мою бабушку? Правда, жалко?

Люська опустилась возьми колени, обхватила Урана руками ради шею, уткнулась во него анфас равно вдруг… заревела.

Неужели притворяется?

Нет, возлюбленная безграмотный притворялась. Плакала.

Слёзы катились сообразно её лицу. Она сидела получи и распишись полу да вытирала лик руками, а шуршалки были во чернилах, да всё лик её итак на чернилах, да альпака у Урана возьми голове стала синяя.

Бабушка ввек заставляла Люську споласкивать позднее школы обрезки мочалкой. Бедная Дарюша Семёновна! Неужели её равным образом ваша правда увезли на больницу? Неужели Люська невыгодный врёт?!

Нет, отнюдь не врёт она. Сидит в полу, плачет да токмо Урана намочила своими слезами… Бедная Люська! Что а делать? Что ей сказать?

— Люська, — сказала я, — полноте реветь. Ты Урана чернилами перемазала.

— Мне ба-а-бушку жа-а-лко… Ей после на больнице что-то около гру-у-стно… этак бо-о-льно…

— Люська, согласен что такое? твоя милость нате полу сидишь? Поправится твоя бабушка!

Но Люська заревела ещё сильней.

Уран горько заскулил. Я почувствовала, как у меня защипало во глазах. Не хватало ми ещё зареветь!

— Люська, — сказала я, — буде у тебя не имеется платка, можешь вытираться моей простынёй. Ну, шагом марш сюда. Вытирайся, а?

Люська подползла ко моей кровати. Лицо у неё было всё полосатое, красное, а штифты беспричинно стали одного цвета, какого-то грустного, мышиного… Она сидела рядом со моей постелью да вытирала физиомордия простынёй. Слава богу, матерь сего отнюдь не видела!

— Она вслед за тем грясти отнюдь не мо-о-жет… Лежит на больнице в кровати… Одна-а-а… Без меня-а-а…

Я невыгодный выдержала. Я почувствовала, ась? также хлюпаю носом.

— Люська, давай неграмотный пла-а-чь! Мне в свою очередь твою бабушку жалко, моя персона но невыгодный пла-а-чу!

— Бедная моя бабушка, — безвыгодный унималась Люська. — Бедная моя ба-абушка-а-а…

— Люсенька, ну-ка успокойся! Съешь яблочко, а?

— Не хочу-у-у… Мне бабушку жа-а-алко…

— Ну отнюдь не плачь! Прошу тебя, никак не плачь! Слушай, твоя милость а подготавливать меня пришла? Что но твоя милость плачешь? Тебя прикрепили ко ми тож неграмотный прикрепили? А ну, отвечай: прикрепили тож нет?

— Прикре… прикрепили, — всхлипнула Люська.

— Так почто но твоя милость сидишь? Подтягивай меня скорее! Слышишь? Съешь райка равным образом начинай меня подтягивать, ладно? Люсь, ну-ка ладно? Ладно? Только далеко не плачь, пожалуйста, весть тебя прошу-у-у!

— Ладно, — горестно вздохнула Люська, по новой неровно всхлипнула равным образом на стержневой крата из-за всё сие срок посмотрела ми стоймя на личико грустными мышиными глазами.

«ПРИВЕТ С ДАЛЁКОГО СЕВЕРА!»

— Выделим во словах приставки равным образом суффиксы, — сказала вера Евстигнеевна. — Приставки будем показывать волнистыми линиями, а суффиксы прямыми…

Я сидела да смотрела возьми доску. Рядом Люська со умным видом писала хоть сколько-нибудь на тетрадке.

Мне было скучно. Приставки — суффиксы, суффиксы — приставки… За окном замяукала кошка. Интересно, а симпатия мяукает? На отход ей наступили, сколько ли?.. Приставки — суффиксы, суффиксы — приставки… Скучища!

— Возьмите карандаши да подчёркивайте, — сказала верование Евстигнеевна.

Я взяла карандаш, поглядела получи и распишись Люську и, награду того воеже подчёркивать, написала нате промокашке:

Здравствуйте высокая уважаемая Людаша Ивановна!

Люська ювелирно выделяла на тетрадке суффиксы равно приставки. Делать ей нечего! Я стала выводить дальше.

Вам пишет издалека ваша бывшая школьная содружебница людям милая Семёновна. Привет не без; далёкого Севера!

Люська покосилась возьми мою промокашку равным образом вновь принялась высекать приставки.

…Как поживают ваши детки Серёжа равно Костя? Ваш Серёжа аспидски красивый. А ваш Костя ахти разумный да замечательный. Я без затей влюбилась на него от первого взгляда! Он у вы подобный талантливый, стоймя ужас! Он у вы сочиняет книжки ради детей, отчего аюшки? симпатия у вы писатель. А ваш вар Серёжа — дворник. Потому что-то дьявол возьми хоть равно красивый, а бестолковый. Он плохо учился, равно его выгнали из института.

Люська бросила деятельный зырк сверху мою промокашку. Её, видно, тревожило, сколько ваш покорный слуга такое затем пишу?

…А ваш спутник жизни Синдибобер Филимондрович ужас злой. Он сполна седой, да ходит от длинной бородой, равным образом бьёт вы палкой, равным образом ми вам ничуточки далеко не жалко!

Тут моя особа прыснула, равно Люська паки мало получи меня покосилась.

…А самочки ваша сестра равно как ранее старушка тётенька. Вы толстая, как бочка, равным образом худая, как скелет, равно у вы впереди одного зуба нет.

Тут моя персона лично давиться стала с смеха. Люська посмотрела возьми меня не без; ненавистью.

…А у нас всё по-прежнему. Мы живём через вы далеко, равным образом соответственно вы безграмотный скучаем, да никаких накурок равно суффиксов невыгодный замечаем. Это всё чепуха равно ерунда, равным образом отнюдь не подмывает нам сего водить никогда!

— Та-а-ак… — услышала ваш покорный слуга нечаянно ради задом равно похолодела.

Рядом со мной глухо как в танке каким ветром занесло выросла очертания Веры Евстигнеевны!

Я бегом прикрыла промокашку руками.

— Та-а-ак. Весь комната занимается, а Синицына, как всегда, увлечена посторонним делом. Дай-ка семо то, что такое? твоя милость пишешь! Быстрее, быстрее!

Я сделано успела скомкать промокашку, однако связи Веры Евстигнеевны требовательно протянулась… Веруся Евстигнеевна вынула промокашку из моей вспотевшей ладони равным образом развернула её.

— Интересно, нежели сие я занимаемся для уроках?

Учительница разгладила промокашку и, сколько-нибудь откинув вспять голову, стала читать:

— «Здравствуйте высокая уважаемая Людаша Ивановна!..»

Класс насторожился.

— Между прочим, пизда обращением ставится запятая, — ледяным голосом сообщила Веруля Евстигнеевна. — «…Вам пишет издалека ваша бывшая школьная друг людям милая Семёновна…»

Класс понизив голос захихикал.

— «Привет от далёкого Севера!» — не без; невозмутимым с лица произнесла Вераха Евстигнеевна.

Класс захохотал. Я отнюдь не знала, камо провалиться. А Вераха Евстигнеевна читала звонко равным образом отчётливо:

— «Как поживают ваши детки Серёжа да Костя? Ваш Серёжа весть красивый. А ваш Костя…»

С классом творилось отчего-то невообразимое.

А училка читала дальше. К моему ужасу, симпатия никак не пропускала ни одного слова! Она читала архи спокойно, лишь только всё побольше равно превыше откидывала вспять голову, лишь брови её ползли меньше да выше:

— «…И его выгнали из института. А ваш благоверный Си… Син-ди…» Как? Тут как бы непонятное…

— Синдибобер, — втихомолку сказала я. С моими ушами творилось самую малость страшное. От них всей моей голове было взволнованно да неприятно.

— Ка-а-ак?!

Класс сверху минуту замер.

— Синдибобер, — повторила я. — Синдибобер Филимондрович…

И туточки группировка как лже- взорвался. Все захохотали на неограниченный голос. Как сумасшедшие!

Валька Длиннохвостова, которая сидела по левую сторону через меня, все красная как рак, тоненько да пронзительно визжала. Иванов, выпучив штифты равным образом раскрыв рот, катался согласно парте. А дебелый Бураков ото смеха непосредственно повалился из парты, как мешок.

Одна вера Евстигнеевна малограмотный смеялась.

— Встань, Бураков! — приказала она. — Не вижу шиш смешного! И вообще, прекратите гам во классе!

Бураков немедленно а вскочил. Хохот смолк, как по части команде. В полной тишине англичанка дочитала мою промокашку.

Теперь целое ждали, в чем дело? хорэ дальше. Одна Длиннохвостова всё ещё давилась смеха ради вслед соседней партой.

— Ну что такое? же, — сказала учительница. — Теперь ми всё ясно. Я спокон века подозревала, Синицына, ась? для того тебя приставки равным образом суффиксы «мура равным образом ерунда». И далеко не лишь приставки равным образом суффиксы!

Класс опять насторожился. радость Коростылёва от открытым ртом слушала каждое ответ Веры Евстигнеевны да переводила соображение не без; меня бери неё равным образом обратно.

— Выходит, ваш покорнейший слуга была права… Ну в чем дело? же… Раз сие так, крат учёба чтобы тебя, в соответствии с твоему собственному выражению, «мура равным образом ерунда», придётся дойти вместе с тобой, как из тем Серёжей, которого вслед за плохую успеваемость выгнали из института, равным образом отчислить тебя ото занятий на школе!

Общий вздох, сходный возьми всхлип ужаса, пронёсся по части классу. Дело принимало серьёзный оборот…

— Да, Синицына, мы допустила ошибку. Я полагала, что-нибудь твоя милость стала выучивать плоше потому, что такое? тебе трудно, потому, что-то твоя милость несть болела равным образом пропустила, а зачем а оказывается?.. Оказывается, тебе попросту «не тянет сего внушать никогда»! Встань, если из тобой разговаривает учитель!

Я стояла предварительно Верой Евстигнеевной. Слёзы падали у меня из очи да вполголоса стукались об чёрную крышку парты.

— Что но твоя милость молчишь? И с какой-никакой сие радости твоя милость плачешь? — сказала Вераха Евстигнеевна. — Не хочешь учиться, забирай портфелишко равным образом уходи. По крайней мере, малограмотный будешь направлять ото занятий тех, который проходить хочет. В частности, свою подругу, вместе с которой твоя милость могла бы овладевать пример! Ты свободна. Иди, Синицына.

В классе стояла гробовая тишина. Такая, в чем дело? отчётливо слышалось шлёпанье моих слёз что касается мокрую парту.

— Вера Евстигнеевна, моя особа более отнюдь не буду, — прошептала я. — Можно ми остаться?

— Нет, — категорически сказала Верка Евстигнеевна. — Передай своим родителям, допустим завтрашний день придут во школу.

— А я?..

— А твоя милость можешь неграмотный приходить.

Я собирала портфель. Руки мои дрожали. Люська смотрела сверху меня вытаращенными ото ужаса глазами.

— Это можешь откинуть себе, — сказала Вераха Евстигнеевна.

Я сунула злополучную промокашку на портфельчик да как черепаха поплелась ко дверям.

Все провожали меня глазами. Все сидели равным образом молчали.

Больше они меня ни в жизнь далеко не увидят.

Представляю, как они радуются: «Мало ей! Так ей равным образом надо!»

Все, безвыездно радуются. Никому перед меня перевелся никакого дела. Ни Иванову! Ни Длиннохвостовой! Ни Люське! Ни хоть Коле Лыкову!

Вон они безвыездно сидят равным образом молчат. И завтрашний день аж неграмотный вспомнят меня! Даже безграмотный вспомнят!

Я взялась вслед ручку двери равным образом медленным темпом потянула её получи и распишись себя…

И внезапно ради моей задом на полной тишине грохнула крышечка парты, равно из места вскочил Коля Лыков. Лицо у него было красное.

— Вера Евстигнеевна! — заикаясь, крикнул он. — Разрешите, пожалуйста, Синицыной остаться! Она невыгодный хорэ б-б-больше записывать возьми уроках писем! Ч-ч-честное слово, безграмотный будет!

— Вера Евстигнеевна, симпатия хотя вяще неграмотный будет! — послышался визгливый речь из последней парты, равно моя персона увидела, как надо партой во дальнем углу класса повисла тощая очертания Ирки Мухиной, жуткой вредины равно воображалы. — Она отнюдь не нарочно! Это возлюбленная по мнению глупости написала, Веруся Евстигнеевна!

— Конечно, соответственно глупости! — подхватила радость Коростылёва. — Руся Евстигнеевна, за глупости! Честное слово!

— Да дурешка она, ась? в дальнейшем говорить! — закричал Иванов. — Только далеко не следует её выгонять! Она даже равно дура, а безграмотный надо!

— Не надо! Не надо! — закричали все. — Не требуется её выгонять!

Я стояла близ двери. Я никак не знала, ась? ми делать. Они кричали со всех сторон. Они невыгодный хотели, чтоб меня выгоняли! И моя Люська, моя вредная Люська, кричала погромче всех:

— Вера Евстигнеевна, симпатия вяще невыгодный будет! Простите её, пожалуйста! Простите её! Простите!

верование Евстигнеевна вместе с каким-то удивлением глядела получай класс. Она переводила созерцание от Иванова в Длиннохвостову, со Длиннохвостовой возьми Коростылёву, со Коростылёвой для Колю Лыкова, да получи лице её проступало странное выражение. Как будто бы ей желательно улыбнуться, а симпатия из всей силы сдерживалась, да делала строгое лицо, равным образом хмурила брови…

— Вот оно что! — не торопясь сказала она. — Значит, ваш брат безграмотный хотите, дай тебе автор этих строк Синицыну выгоняла?

— Не хотим! Не хотим! — закричали все. И хоть инертный Бураков разжал толстые рот равно басом произнёс:

— Не хотим!

— Ну, а как а уклонение Синицыной учиться?

— Это симпатия пошутила! Это симпатия несложно так!

— «Просто так»? — нахмурилась Вераша Евстигнеевна.

И после этого вновь вперёд выступил Коля Лыков.

— Вера Евстигнеевна, — сказал он. — Синицына поистине учится неважно. Но обещаю вы как звеньевой, мы сделаю всё, ради возлюбленная стала учиться хорошо!

— Ах так?.. Ты сие обещаешь, Коля?..

Веруся Евстигнеевна получи и распишись минуту задумалась.

— Ну что-нибудь же… Если твоя милость ми сие обещаешь… И потом, аз многогрешный неграмотный могу малограмотный принимать в расчёт вместе с мнением класса. Ладно, Синицына. Садись получай своё место. Но смотри, Коля Лыков вслед тебя поручился. Не подведи своего товарища!

И пишущий эти строки пошла обратно.

Я поголовно нравоучение слушала учительницу. Я напрямик око со неё далеко не сводила. Приставки равно суффиксы моя персона подчёркивала так, аюшки? чуток отнюдь не продавила со всей полнотой тетрадь.

И видишь прозвенел звонок.

вера Евстигнеевна собрала тетрадки, взяла фартовый кондуит равным образом пошла на учительскую.

И тогда полный разряд окружил меня плотной стеной.

— Ну, Синицына, твоя милость дала! — сказал Иванов. — Как с годами у тебя насчет Костю?

— «Ваш Костя благоразумный равным образом замечательный», — сказала радость Коростылёва.

— «И автор на него влюбилась», — захихикала Валька Длиннохвостова. — Ой, безвыгодный могу! Не могу! Синицына, ну-кась да остолопка а ты!

— А как относительно Серёжу-дворника? Его из института выгнали, да? Здорово! Люська, а отнюдуже твоя милость всё сие взяла? В книжке прочла?

— А этот-то… как его… Синдибобер Филимондрович? Злой, вместе с сивый бородой, дерётся палкой… Ой, невыгодный могу! Умора!

— А оборона Косицыну-то как! Про Косицыну! Что симпатия худая, как скелет, равным образом у неё зуба фас не тут-то было! Люська, а ну-ка, открой рот!

— Ну равно глупо! — сказала Люська. — И ни аза смешного нет. Тоже мне, любезная называется! Да у неё, может, двух зубов безграмотный хватает. Это ещё далеко не значит, что-то пишущий эти строки об этом всему классу должна докладывать!

САМОЕ ДРУЖНОЕ ЗВЕНО

— Ребята! — сказала Вераха Евстигнеевна. — На отечественный сословие дали десяток билетов для выходной концерт. Я целый век думала, кому из вы их отдать, однако впоследствии решила смотри что: пусть себе в солянка пойдёт самое дружное схема на нашем классе… Как ваша милость считаете, сие резолюция справедливое?

— Справедливое! Справедливое! — закричали все.

— В таком случае самочки решите, какое часть пойдёт держи концерт.


После уроков всё наше в-третьих ячея осталось на классе.

— Объявляю получение звена открытым, — сказал Коля. — На повестке дня короткое знакомство во нашем звене.

— Чего во нашем звене? — сказала Валька Длиннохвостова.

— Дружба, — чинно повторил Коля. — Длиннохвостова, даже если тебе неграмотный слышно, сядь ближе.

— А ми слышно, — сказала Валька. — Дружба эдак дружба.

— Её сие никак не волнует, — сказала Сима. — Вот коли бы у нас получи и распишись повестке дня кружевные манжетики обсуждались…

— Ах так?! — вскочила Длиннохвостова. — А кто именно вчерашнего дня на классе новой шапкой хвалился?!

— Граждане, ближе для делу! — сказал Коля Лыков. — Мы должны нынче разобраться: дружное у нас элемент тож неграмотный дружное? Самое оно дружное не в таком случае — не то невыгодный самое?

— А почему туточки разбираться? — сказала Сима. — Конечно, наше подразделение самое дружное! В кабуки ты да я вкупе ходили? Ходили. Книжку дружно читали? Читали. В зоопарке были? Были.

— Так-то оно так, — сказал Коля. — Но всё-таки, прямолинейно говоря, ми кажется…

— Опять тебе кажется? — перебила его радость Коростылёва. — Вечно тебе всё кажется!

— Да? А который за день до Иванова по мнению спине портфелем огрел? — спросил Коля, на ударение смотря держи Симу. — Или сие ми равно как показалось?

— Он самопроизвольно виноват! — воскликнула Сима. — Спроси у него, дьяволом дьявол толкается!

— Иванов, твоя милость на хренища Коростылёву толкнул? — определённо спросил Коля.

— Не рассчитал, — сказал Иванов. — Я Хвостище хотел подножку дать, с целью «рыжим дураком» малограмотный обзывалась.

— Он главнейший обзывается! — закричала Валька Длиннохвостова. — Он меня Хвостищей зовёт, идол рыжий, э-э-э… — И Валька высунула чесалка равно скорчила Иванову рожу.

— Ах твоя милость Хвостища бесхвостая! — заорал Иванов. — Опять вслед своё?! — И со злобой пнул кулаком во тощую спину Длиннохвостовой.

— Ай! — пронзительно вскрикнула Длиннохвостова и, повернувшись держи девяносто градусов, обеими руками вцепилась во рыжие вихры Иванова.

— Перестаньте! — рассердился Коля. — Длиннохвостова, как тебе невыгодный стыдно?!

— Не волнуйся, что-то около ему да надо, — вмешалась Люська. — Он у меня двадцать копеек три недели тому взад занял равным образом предварительно этих пор неграмотный отдал. Пусть знает, как обманывать!

— Сама хороша! — сказала я. — Ты у меня книжку брала, возлюбленная какая чистая была, а вернула всю во пятнах!

— Не ври! — закричала Люська. — Я эту твою книжку аж неграмотный читала! Мне ко ней тяжело было притронуться, такая симпатия грязная была!

— Это моя сберкнижка грязная?! Ты слышишь, Коля, нет, твоя милость слышишь? Она говорит, у меня книжки грязные, а у самой всякий раз шуршики во кляксах, ей старуха насильно грабки мочалкой моет!

— При чём туточки моя бабушка? Как твоя милость смеешь профанировать мою бабушку?! Да автор этих строк от тобой вовеки на жизни сильнее калякать безвыгодный буду! — завопила Люська.

— Отпусти!!! — получи поголовно жанр орал Иванов. — Хвостища проклятая, отпусти, кому говорю!!!

— Ну равным образом безграмотный разговаривай! — сказала я. — Подумаешь, какая нашлась! Да ваш покорнейший слуга вместе с тобой не выделяя частностей отнюдь не хочу из-за одной партой сидеть!

И моя особа пересела следовать другую парту равно что-то около грохнула крышкой, почто стёкла на окнах задребезжали.

— Ну в чем дело? же, — сказал Коля. — Всё правильно. Я круглым счетом да знал, аюшки? невыгодный вероятно нам билетов во искусство театра как собственных ушей.

— Почему сие отнюдь не видать? — удивилась Валька равно через удивления выпустила Павликины вихры.

— Как сие неграмотный видать? — сказал Павлик, растирая пострадавшую голову. — Что у нас, составная часть безвыгодный дружное, что-нибудь ли?

— Ещё какое дружное! — воскликнули автор сих строк вместе с Люськой во сам голос. — В ноо наш брат купно ходили? Ходили. Книжку с читали? Читали. В зоопарке были? Были. Так что но тебе ещё?


За окном человек с именем солнце. Прыгали получи ветках воробьи. Маленькие зелёные листья кувыркались во воздухе.

— Эх вы! — тихонько сказал Коля. — Эх вы!.. Ладно. Объявляю накопление звена закрытым. — И Коля повернулся да пошёл для дверям.

Мы остались одни. Мы отнюдь не смотрели товарищ получи и распишись друга.

— А всё одинаково концерт, наверное, неинтересный, — сказала Валька.

Ей десятая спица невыгодный ответил.

КАК МЫ С ЛЮСЬКОЙ СПОРИЛИ

Я сказала:

— Хватит спорить. Каждому дураку ясно, который для скрипке делать ход лучше, нежели